Полчаса назад его била дрожь. Он не смотрел на дверь, но всем существом чувствовал её приближение. Сначала — лёгкий шум шагов по мраморному полу, затем — скрип открывающейся двери, и наконец — волна парфюма, сладкого и удушающего. Он поднял глаза.
Высокая, ухоженная, в элегантном костюме, который стоил больше, чем его первая зарплата программиста. В её глазах не было ни тени смущения или волнения. Лишь холодный, расчётливый блеск. Его мать.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, умным лицом, просматривала дело. Алексей видел, как её брови медленно поползли вверх, а губы сжались в тонкую, неодобрительную нить. Он знал, что в папке лежали документы, но все равно непроизвольно вытянул шею.
— Гражданка Орлова, — голос судьи был ровным, но в нём слышалось сталь, — вы утверждаете, что находитесь в тяжёлом материальном положении и нуждаетесь в помощи совершеннолетнего сына?
— Абсолютно верно, ваша честь! — её голос звенел, как колокольчик. — Я не работаю, здоровье совсем пошатнулось. А сыночек мой, Лёшенька, хорошо зарабатывает. Неужели он не поможет родной матери?
Алексей смотрел на её холёные руки с идеальным маникюром, на дорогие часы на тонком запястье. «Смертельная болезнь», о которой она рыдала в голосовых сообщениях, явно отступила перед визитом в косметолога.
— У вас есть доказательства нетрудоспособности? Медицинские справки? — спросил судья.
Его мать прижала руки к лицу и печально вздохнула:
— Я чувствую себя плохо! Постоянно! Голова кружится, сердце колет…
— Конкретные документы, гражданка Орлова. Из аккредитованного медицинского учреждения.
На мгновение маска уверенности дрогнула. Но лишь на мгновение.
— Я их обязательно соберу! Это бюрократия, просто бумажки.
Судья медленно покачала головой
— Орлов Алексей Иванович с пяти лет воспитывался гражданкой Васильковой Анной Васильевной. Вы не платили алименты, у вас непогашенная задолженность.
— Она моя мать, а поступила как тварь. Подала на меня на алименты, хотя знала, что я не работаю, — взвизгнула его мать, на секунду потеряв самообладание.
Леша молчал, не двигаясь. Воспоминания накатывались на него волнами. Пять лет. Скрип тормозов, пыльная дорога. Бабушкин дом на окраине захолустного городишки, с покосившимся забором и яблоней во дворе. Он помнил, как его буквально вытолкнули из машины. Он споткнулся о камень, упал, разодрав коленку. А мама даже не вышла, чтобы помочь ему подняться. Лишь высунулась в окно, и её красивое лицо исказила гримаса отвращения.
— Забирай своего выродка. Мне он не нужен.
И машина уехала, оставляя за собой облако пыли и маленького, плачущего мальчика на обочине. Бабушка, Анна Васильевна, выбежала из дома, подхватила его на руки. Занесла в дом, отмыла слёзы и грязь, перевязала коленку и накормила горячими блинами.
С бабушкой было непросто. Она любила его, но по-своему. Иногда, измотанная бесконечными сменами на заводе и уборкой в офисе, забывшись, могла бросить: «Весь в мать! Бросила, как щенка, и не вспоминает! И алиментов не платит, хоть бы что-то на тебя переводила!» И он чувствовал себя виноватым. Виноватым в том, что его бросили. Виноватым в том, что бабушка так устаёт.
Ночами он лежал и верил, что всё это — страшный сон. Он прижимал к груди старого плюшевого мишку, единственное, что связывало его с тем, «прежним» миром, где у него была мама. На Новый год он всегда загадывал одно и то же желание: «Пусть мама вернётся и заберёт меня». Потом, когда стал постарше, придумал красивую легенду. Его мама — шпион, разведчица. Она выполняет сверхсекретное задание и не может раскрыть себя. Поэтому и оставила его здесь, в безопасности. И когда-нибудь, когда задание будет выполнено, она вернётся за ним, и они будут вместе.
Время шло. С помощью бабушки, которая отказывала себе во всем, он выучился на программиста. Женился на чудесной девушке Кате, родились дети. Он забыл про мать, но она не забыла про него. Когда он крепко встал на ноги, кто-то сообщил ей об этом и она материализовалась, как чертик из коробочки. Сначала она писала ему, требуя денег. Потом стала угрожать, что затаскает по судам. Он не отвечал, ведь точно знал, что по закону у нее ничего не получится. Но все равно, узнав, что мать подала на него в суд, испугался.
Его бабушка, узнав об этом, заплакала.
— Вот же паскуда. Совести у нее хватает. Воспитывала же, а толку? Тебя бросила, а сейчас вспомнила. Денег захотела, утроба ненасытная. Фиг ей, суд все расставит по своим местам. Ничего, бог не Тимошка, видит немножко.
Пожилая женщина настолько разволновалась, что ей пришлось вызвать скорую помощь. Но несмотря на это, она рвалась в суд.
— Я ей космы повыдираю. Отхлестаю хворостиной. Вот в кого у меня такая дочь уродилась?
Он не пустил бабушку в суд. Знал, что она не сдержится и опасался последствий. Так же не пустил и жену, которая мечтала расцарапать свекровь лицо.
—
— В удовлетворении исковых требований отказать, — прозвучал чёткий, не терпящий возражений вердикт. — Оснований для взыскания алиментов с совершеннолетнего трудоспособного ребенка в пользу трудоспособного, пусть и не работающего, родителя, не имеется.
Алексей выдохнул. Он не чувствовал себя счастливым от этой победы. Вышел из здания суда, закурил. Спустя пару минут мать подошла к нему.
— Ну ладно, поздравляю. Раз дело только в справках, то я их добуду. Какая разница, платила ли я алименты? Буду умнее, подготовлюсь. Скоро увидимся, мой будущий кошелёчек, — её губы растянулись в широкой, лишённой всякой теплоты улыбке. Потом она подошла к машине, села в нее и уехала.
Алексей остался стоять на том же месте. Его ноги стали ватными, в горле застрял тяжёлый, горячий ком. Он сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающие рыдания. Мама не спросила его ни о чём. Ни как он живёт. Ни чем дышит. Она даже не знала, что у неё уже двое внуков — трёхлетняя Машенька и годовалый Егорка, ради улыбок которых он готов был свернуть горы. Она не видела, как бабушка, его единственная настоящая мать, плакала ночами в подушку, выбиваясь из сил на двух работах. Она не знала о плюшевом мишке, которого он, уже взрослым, сжигал в печке на даче, пытаясь спалить вместе с ним и память, и надежду.
А он до последней секунды в глубине души надеялся. Что она скажет: «Прости меня, сынок. Я была не права». И он с ужасом осознал, что простил бы её. Простил бы всё: выброшенного, как пакет с мусором, пятилетнего мальчика; упрёки бабушки, срывавшей на нём свою усталость и боль; двадцать пять лет молчания; все свои детские страхи и несбывшиеся мечты. Он простил бы, потому что жажда материнской любви, этого простого человеческого тепла, оказалась бы сильнее любой обиды.
