Двенадцать лет Валентина репетировала эту встречу. Представляла, как скажет сестре всё, что накипело. Как посмотрит в глаза и спросит: «Ну что, довольна? Стоило оно того?» А когда момент настал — не сказала ничего. Просто поставила на стол пакет с продуктами.
— Валя, ты сядь лучше, — голос тёти Зины в трубке был таким, что у Валентины сразу заныло под ложечкой. — Новости у меня.
— Что случилось?
— Галка твоя… Звонила мне вчера. Плакала, денег просила. А у меня самой пенсия двадцать две тысячи — какие деньги?
Валентина опустилась на табуретку. Двенадцать лет они с двоюродной сестрой не разговаривали. С тех самых пор, как Галина оболгала её перед умирающей бабушкой. Столько воды утекло — а при звуке этого имени внутри всё равно что-то сжималось.
— И что у неё стряслось? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Серёжка её два года назад умер, инфаркт прямо на работе. А Димка, сын, в игровые автоматы влез. Всё спустил, ещё и кредитов на мать понабрал. Квартиру бабушкину продали за долги. Сейчас Галка в коммуналке на Заводской, комната восемнадцать метров. С внучкой вдвоём.
— А Димка где?
— Сбежал. Как коллекторы пришли — так и след простыл. Алименты, понятно, не платит. Галка одна с шестилетней девочкой осталась. Работы нет, здоровье — сама понимаешь какое в пятьдесят пять.
Валентина положила трубку и долго сидела, уставившись в стену. Геннадий нашёл её на кухне через полчаса — так и не шевельнулась.
— Ты чего? — он присел рядом, взял за руку. — Бледная вся. Давление?
— Про Галку узнала. Плохо ей.
Муж помрачнел. Он-то помнил. Сам жену тогда отпаивал валерьянкой после бабушкиных похорон, когда она рыдала в подушку до трёх ночи.
— Злорадствуешь? — осторожно спросил он.
Валентина подняла на него красные глаза:
— В том и ужас, Гена, что нет. Думала — узнаю когда-нибудь, что жизнь её наказала, и полегчает. А внутри — пусто. И почему-то стыдно. Хотя я ни в чём не виновата.
Их война началась, когда бабушке Клавдии стукнуло восемьдесят три и она слегла после инсульта.
Валентина моталась к ней каждые выходные. Два часа на электричке, потом ещё сорок минут автобусом до посёлка. Везла продукты, лекарства, памперсы. Мыла, кормила, читала вслух газеты — бабушка любила про политику поворчать.
Галина жила ближе. Полчаса на машине. Но появлялась раз в месяц, забегала на двадцать минут.
— Ты же понимаешь, Валь, работа, Димке репетиторы… — оправдывалась она. — Не могу я мотаться постоянно.
Валентина понимала. Или делала вид. Они с сестрой никогда не были близки, хотя в детстве каждое лето вместе у бабушки проводили. Галина — бойкая, напористая, умела локтями работать. Валентина — тихая, уступчивая. Так и повелось.
А потом, за неделю до бабушкиной смерти, всё перевернулось.
— Валя у меня деньги украла, — рыдала бабушка в телефон тёте Зине. — Тридцать тысяч из комода, на похороны откладывала. Галочка видела, как она конверт в сумку прятала…
Тётя Зина позвонила Валентине. Та едва трубку не выронила.
— Какие тридцать тысяч?! Я в жизни чужой копейки не взяла!
Бросилась к бабушке — объясняться, оправдываться, смотреть в глаза. Но та была уже совсем плоха: отворачивалась к стене и плакала. А Галина стояла рядом, и на лице её было написано сочувствие. Такое искреннее, такое фальшивое.
— Валь, ну признайся, — говорила она тихо, как больному ребёнку. — Бабушка всё равно скоро… ну ты понимаешь. Зачем ей последние дни враньём отравлять?
Валентина ушла тогда, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Через неделю бабушки не стало. Завещание она переписать успела: квартиру, дачу, сбережения — всё Галине. Валентине — ничего. Даже фотографии дедовы не оставила.
— Может, к нотариусу? — предлагал тогда Геннадий. — Оспорить? Бабушка же не в себе была, под давлением…
— Не хочу, — качала головой Валентина. — Не в квартире дело, Гена. Она меня воровкой выставила перед умирающим человеком. Бабушка так и ушла — думая, что я её обокрала. Это не оспоришь.
С тех пор они не виделись. На семейных сборищах Валентина просто не появлялась, если знала, что там будет сестра. Родня качала головами: нельзя так, кровь не вода, надо прощать.
— Для меня она умерла в тот же день, что и бабушка, — отвечала Валентина.
И вот — такие новости.
— Может, не лезть? — спросил Геннадий вечером. Они сидели на кухне, чай давно остыл. — Она тебя предала, оговорила. Пусть сама разбирается.
— Я знаю.
— Но?
— Там ребёнок, Гена. Шесть лет девочке. Она-то в чём виновата?
Валентина не спала всю ночь. Вставала, пила воду, мерила давление — сто пятьдесят на девяносто. Думала о Галине, о бабушке, о тех деньгах, которых никогда не было. Злость давно выгорела. Осталось что-то тяжёлое, тупое — камень на дне души, который она двенадцать лет таскала с собой и устала.
Утром позвонила знакомой Людмиле в центр занятости.
— Люда, есть вакансия для женщины пятидесяти пяти? Бухгалтером работала когда-то, потом дома сидела. Сейчас одна с внучкой, тяжело.
— Делопроизводитель в управляющей компании, — ответила Людмила. — Тридцать пять тысяч, официально, соцпакет. Пусть в четверг приходит.
Потом набрала Нину из юридической консультации.
— Нин, а как алименты взыскать, если отец скрывается? Там мать молодая с ребёнком, денег вообще нет.
— В пятницу пусть придёт, бесплатно посмотрю. Если он нигде официально не работает — в твёрдой сумме взыщем, от прожиточного минимума.
Геннадий слушал эти разговоры и смотрел на жену так, будто впервые видел.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Съезжу, гляну, как там.
— Давай вместе?
— Нет. Сама.
Заводская улица пряталась на окраине, в том районе, куда без нужды не заглядывали. Валентина нашла дом — панельная пятиэтажка с облупившейся краской, подъезд тёмный, пахнет сыростью и котами. Третий этаж. Дверь обшарпанная, три звонка — коммуналка.
Открыла худая женщина с землистым лицом. Валентина не сразу её узнала. Галина всегда была яркой: каблуки, маникюр, волосы красила в модный каштановый. А тут — седина на два пальца, морщины, и глаза потухшие, как у человека, который давно перестал ждать хорошего.
— Валя? — прошептала она. — Ты… откуда?
— Тётя Зина сказала.
Комната — восемнадцать метров на двоих. Диван с продавленными пружинами, шкаф из прошлого века, стол у окна. На батарее сохли детские колготки. Девочка сидела на полу с тетрадкой, рисовала огрызком карандаша.
— Вот так, — Галина неловко повела рукой. — Чаю хочешь? Хотя у меня только заварка осталась, сахар кончился.
— Не надо.
Валентина молча поставила на стол сумку. Крупа, макароны, тушёнка, масло. Сахар. Чай нормальный, не пыль в пакетиках.
— Валь, я…
— Погоди. — Она достала бумажку с телефонами. — Вот Людмила, центр занятости. В четверг собеседование, делопроизводитель, тридцать пять тысяч. И вот Нина, юрист. Поможет с алиментами на внучку. Бесплатно.
Галина стояла, и слёзы текли по серым щекам.
— Прости меня, — выдохнула она. — За всё прости. Я тогда… сама не знаю, что на меня нашло. Думала — получу наследство, заживу по-человечески. А вышло…
Она не договорила. Махнула рукой на комнату, на сохнущие колготки, на девочку с огрызком карандаша.
— Значит, ты правда наврала тогда? — тихо спросила Валентина. — Про деньги?
Галина опустила глаза.
— Наврала. Не брала ты ничего. Я знала. Просто… хотела всё себе. Жадность заела, дура.
Двенадцать лет Валентина ждала этих слов. Думала — услышит, и станет легче. Или накричит, выскажет всё, что носила в себе. А сейчас стояла посреди этой комнатушки, смотрела на постаревшую сестру — и чувствовала только усталость. Огромную, свинцовую усталость.
— Давай общаться начнём? — с надеждой спросила Галина. — Как раньше? Ты же мне сестра, не чужая…
— Нет, — Валентина покачала головой. — Как раньше — не выйдет. Слишком много всего было.
— Тогда почему ты помогаешь?
— Потому что так правильно. И потому что вот она, — Валентина кивнула на девочку, — ни в чём не виновата.
Достала из сумки пачку цветных карандашей и альбом для рисования. Присела на корточки.
— Это тебе, солнышко. Рисуй.
Девочка подняла голову. Глаза серьёзные, взрослые — такие бывают у детей, которые слишком рано поняли, что мир бывает жестоким.
— Спасибо, — сказала она. — А вы кто?
Валентина помолчала.
— Просто тётя. Которая мимо проходила.
Домой она ехала в странном оцепенении. Вроде доброе дело сделала — а ни радости, ни облегчения. Просто — правильно поступила. И всё.
— Ну как там? — Геннадий встретил в дверях, по лицу пытался прочитать.
— Плохо. Но теперь хоть шанс есть.
— А ты сама?
— Нормально.
Она сняла пальто, прошла на кухню, налила себе воды. Руки немного дрожали.
— Знаешь… она призналась. Что наврала тогда. Про деньги.
— И ты простила?
Валентина долго молчала. За окном падал первый снег — белый, чистый, будто кто-то решил накрыть город новой скатертью.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, не до конца. Но ненавидеть — больше не хочу. Устала этот камень таскать.
Через неделю позвонила тётя Зина.
— Галку взяли! Уже два дня работает. И заявление на алименты подали, Димку будут искать. Она тебе так благодарна, в гости зовёт, говорит — хочет отблагодарить как-то…
— Передай, что ничего не нужно, — ответила Валентина. — Пусть на ноги встаёт. Внучку растит. А в гости — не надо. Мы уже не те люди, что раньше.
Положила трубку. Подошла к окну.
Снег всё шёл — ровный, спокойный. Засыпал грязь на газонах, прятал под собой окурки и опавшие листья. Ненадолго, конечно. Завтра растает, и всё вернётся. Но сейчас — было красиво.
Валентина подумала: в жизни редко бывает так чисто, как в кино. Там простил — и сразу обнялись, заплакали, пошли пить чай как ни в чём не бывало. А в жизни — прощение это не возвращение. Это просто разрешение себе идти дальше и не оглядываться.
Она помогла. Сделала, что могла. И хватит.
Дальше — каждый сам.
