То, что муж к ней давно охладел, Надя знала. Переживала, конечно, но трагедии из этого не делала. Все знают, что любовь живет два-три года, а потом — привычка, рутина. У всех так. А у них с Гришей еще и дочка Сонечка есть — покрепче любой привычки связала.
Дочку Гриша любил. И не абстрактно, как многие мужики, а вполне конкретно. Пока малышкой была, на руках ночами таскал, гулял с коляской, пока Надя отдыхала, да и оставаться один с ней никогда не боялся — хоть на целый день.
Потом водил в садик, неизвестно как умудрялся отпрашиваться у начальства, чтобы попадать буквально на все утренники и полюбоваться, как Сонечка танцует в костюме Снежинки или осеннего листика.
И в школе всегда сам на собрания ходил, с уроками помогал, всегда был в курсе, что они там проходят по русскому или математике.
Отцом он, конечно, был любящим — не отнять. А вот мужем… Ну так себе. Ни романтики, ни пылких признаний, ни комплиментов. Но по хозяйству всегда помогал — не только полочку пресловутую повесить или лампочку заменить, но и ужин мог приготовить, если Надя на работе задерживалась, и посуду всегда сам мыл, и сорочку выгладить мог отлично.
А вот к самой Наде становился все равнодушнее. Он не устраивал допросов, если она где-то задерживалась. Если заболела, просто спрашивал, что купить в аптеке и надо ли вызвать врача — ни сочувствия, ни беспокойства. Глаза пустые и холодные.
Конечно, это было больно и обидно. С другой стороны, если послушать подружек, то ее муж вообще мог считаться идеальным. Деньги в дом приносит? Да, и нормально так. Не пьет, не бьет, не гуляет? Нет. С друзьями встречается редко. По дому помогает. Дочку любит. Чего же еще надо?
…Обо всем этом думала Надя, когда окончательно убедилась в том, что у Гриши кто-то появился на стороне. Сначала это были смутные сомнения, потом появились первые робкие звоночки, вроде «задержусь на работе», странных поздних звонков, которые он тут же сбрасывал и тут же шел на кухню или в ванную — якобы, срочно что-то там понадобилось.
Потом добавились едва уловимые, но реальные ароматы чужого парфюма, чуть сдвинутое сиденье в машине, выпавшие из кармана чеки, которых там быть никак не могло.
Гриша стал задумчив и рассеян и время от времени порывался с Надей «серьезно поговорить», но она всеми силами разговора избегала. Потому что представляла, что именно он хочет сказать. И не знала, что ему ответить. Она знала только одно: муж от нее никуда не уйдет. Она его не отпустит.
Ну и что, что не любит? Много ли семей, которые на любви построены? Она вот ни одной такой не знает. А такого мужика терять — это катастрофа просто вселенских масштабов. Другого такого же вряд ли получится найти. Да и Соньке отец нужен. И Надя решила бороться за семью.
По всем правилам модных журналов и советов психологов их интернета, она кинулась «приводить себя в порядок», чтобы снова стать привлекательной для мужа. На очень короткое время ей это удалось — после изрядной дозы алкoгoля, у них случилась романтическая ночь, каких не было уже давно. Но уже на следующее утро Гриша сбежал на работу в такую рань, что Надя даже не услышала — спала. А вечером сказал, что им надо пожить отдельно.
Надя плакала, умоляла, просила подумать о дочери, но Гриша только качал головой: «Не мучай ни себя, ни меня. Сонька моя дочь, я ее отец. Но с тобой у нас не получилось. Прости. Я не могу тебя обманывать.» — он собрал какие-то минимальные вещи, поговорил за закрытой дверью с дочкой и ушел.
А через три недели Надя позвонила мужу и попросила приехать вечером домой. От ужина он отказался, сказав, что не голоден. Повозился с Соней, помог ей с математикой и пришел на кухню для беседы.
Надя молча положила на стол тест на беременность. С двумя полосками. «Но… — он был совершенно ошарашен. — Ты же говорила, что принимаешь таблетки…» — «ПринимаЛА, — горько усмехнулась Надя, пока в этом был смысл. — А потом у нас с тобой все было настолько редко, что я решила не травить организм… А та ночь… И вот… Надеюсь, теперь ты одумаешься и вернешься?»
«Надя, — Гриша тяжело вздохнул. — Я понимаю тебя. Но и ты пойми меня…» — «Ты что, меня на аборт толкаешь? — повысила голос она. — Ты же прекрасно понимаешь, что одна я двух детей не вытяну! Что, идти на убийство по твоей милости теперь? Ты ведь знаешь, как я в абортам отношусь. Не будут этого ребенка, не будет и меня. И Сонька одна останется… Как травиночка придорожная,» — Надя горько разрыдалась…
…Сын Нади и Гриши родился сильно недоношенным, с серьезными проблемами сердца и дыхания — такими, что домой его родители смогли забрать только через месяц. Предстояло длительное и дорогостоящее лечение, скорее всего, даже операция.
Гриша сначала изредка, а потом все чаще начал прикладываться к бутылкe. Теперь он уже покрикивал на жену и дочь. По дому помогать перестал вовсе. Наоборот, казалось, что даже как-то специально пакостил: то сковородку горячую на стол поставит без подставки, то вазу любимую Надину «нечаянно» разобьет, то дверную ручку сломает.
К маленькому сыну он даже не подходил, наоборот, раздражался и просил «заткнуть его уже как-нибудь, башка трещит». Соня сама шарахалась от вечно пьяногo папы, впрочем, и с ней он общаться не слишком хотел. На работе лежало его заявление «по собственному» с открытой датой — уволить могли в любой момент.
«Сволочь, — жаловалась Надя подружкам, — всю душу вымотал! Как же я устала с ним… Хоть бы ушел куда, что ли… Да не уходит… Ой, чувствую: кончится мое терпение, сама выгоню! Надоел, хуже горькой редьки…»
