Николай Алексеевич стоял над могилой матери и хмурился. Его обуревало вполне объяснимое негодование.
«Как она посмела закопать свою дворнягу рядом с бабушкой и отцом? И кто ей вообще разрешил?!»
Люсечка похоронила своего обожаемого пёсика на семейном кладбище, рядом с могилами предков, чтобы он и после смерти оставался частью их рода. Над местом его упокоения возвышался изысканный гранитный памятник, украшенный трогательной фотографией — снимок запечатлел безвременно ушедшего любимца в самый счастливый момент его жизни — когда тот вылизывал миску. Это надгробие было куда утончённее и продуманнее, чем скромный памятник на могиле отца Люси.
Папа, хоть и родной человек, но за год изматывающей болезни успел всем надоесть. Его медленное угасание, постоянные жалобы, бесконечные больничные процедуры — всё это истощило Люсю, вытянуло из неё последние силы. Когда он наконец умер, у неё не осталось ни душевных, ни физических ресурсов, чтобы заказывать роскошное надгробие. Почему он так долго умирал? Сам виноват, что издевался над ними! Так и поставили простой, ничем не примечательный камень — без излишеств, без души.
Но Кексик — другое дело. Самый первый, самый любимый, самый преданный. Не просто собака, а часть её самой. Роднюлечка, сыночек единственный. Он появился в её серой жизни неожиданно — однажды увязался за ней возле помойки. Он заслуживал только самого лучшего. И Люся сделала для него то, на что у неё уже не хватило сил для отца — подарила вечную память в камне. Очень много денежек пришлось отвалить руководству кладбища, но это секрет.
Николай Алексеевич смотрел то на Кексика, то на любимую матушку. Он много чего хотел бы сказать о племяннице Люсе, но по-родственному сдерживался, лишь позволил заметить вслух:
— Ну я не знаю… Ну ни в какие ворота же…
— До сих пор поражаюсь как ей удалось это провернуть, — согласился старший сын, вставая рядом.
Оба с искренней брезгливостью покосились на памятник Кексика. Николай Алексеевич с недовольством поправил воротник рубашки, который впился в его мясистую шею. Он был человеком пожилым, прагматичным, достигшим всего, чего хотел, и мыслил трезво. Жизнь для него сводилась к фактам, цифрам и очевидным вещам, а не к каким-то там сантиментам.
Дождь моросил противно, назойливо, будто издеваясь: зонт раскрывать ещё рано, но капли уже оставляли на его дорогой голубой рубашке неопрятные тёмные разводы. Это раздражало. Всё шло не так, как должно было. А больше всего его раздражал этот тощий, облезлый пёс, который с наглой беспечностью улёгся слева от маминой могилы.
«Люська — дура законченная», — мысленно процедил Николай Алексеевич. — «Вот родила бы ребёнка, вместо того чтобы дворняг подбирать. Тогда бы и глупости в голове не было».
Тем временем май, юный и беззаботный, играл едва раскрывшимися листочками, словно не замечая скорбной обстановки. Он радовался всему вокруг — свежему ветерку, каплям дождя, поблёскивающим на серых могильных плитах, и никак не мог понять, как можно хмуриться в такой прекрасный день. По всему кладбищу сгрудились кучками люди, толкались возле огороженных могилок родных, оставляли цветы и угощения на плитах.
Между тем супруга Николая Алексеевича, Верочка, миловидная, в меру упитанная дама с румяными щёчками, взяла на себя самую ответственную миссию — организацию «кушания». Она аккуратно раскладывала на импровизированном столе пасхальные куличи, крашеные яйца, нарезала колбасу и сыр, расставляла одноразовые стаканчики. Без традиционной рюмки тут, конечно, тот не обойдётся — как же иначе?
В нескольких шагах от неё безучастно замерла Ксюша — молодая невестка, вторая жена старшего сына. С рассеянным видом она то переводила взгляд с могильных плит на стаю ворон, сгрудившихся на ветках старой берёзы, то ловила пальцами капли дождя, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие к происходящему.
Вера Павловна наблюдала за ней с нарастающим раздражением. Ксюша, конечно, была милой, доброй девочкой, но, как говорится, одними улыбками сыт не будешь. А ведь её сын за последние месяцы явно похудел — молодая жена явно не блистала кулинарными талантами.
— Ксюша, хватит стоять без дела, помоги-ка мне лучше мне, — властно позвала невестку Вера Павловна. — Возьмись за куличи, нарежь их… Да и мусор вокруг подбери, смотри, уже валяется.
— Сейчас, буквально минутку… — неохотно отозвалась невестка, отвлекаясь от своих мыслей.
Она как раз пыталась подсчитать, сколько лет было соседям по кладбищу её новообретённых родственников. Могилы соседей выглядели заброшенными: дешёвые железные оградки, облупившаяся синяя краска, потускневшие фото в круглых медальонах. Другое дело — ухоженные семейные захоронения мужа. Вон вторая невестка — хозяйственная, расторопная — уже вовсю хлопочет: тщательно вытирает платком гранитный памятник бабушки, отступает на шаг, критически оценивает результат — достаточно ли идеально? — и, недовольная, снова принимается начищать, пока камень не заблестит как новенький.
— Ксюша, ну ты где там? — нетерпеливо повторила свекровь.
— Иду… — нехотя отозвалась белокурая Ксюша и неспешно подошла к поминальному столу.
Её неумелые руки никак не могли справиться с мягким куличом — ломти крошились, а цветная посыпка осыпалась на скатерть. Не выдержав, старшая невестка Катя резко выхватила у нее нож:
— Боже мой, дай сюда, пока всё не испортила! Ну кто так режет?! — С ловкостью опытной хозяйки она тут же нарезала ровные аппетитные куски. — Вера Павловна, у меня в сумке ещё копчёная грудинка лежит, достаньте, пожалуйста! И салфеток захватите!
Ксюша надула губки. Эта вечная деловитость второй невестки, её уверенные движения и командный тон почему-то всегда вызывали у неё лёгкое раздражение, влоть до антипатии. Она незаметно отступила к мужчинам, продолжавшим стоять около надгробных плит. К сожалению, в этот момент мужская часть компании оживилась — Николай Алексеевич с сыновьями разошёлся в жарких политических дебатах. Ксюша, считавшая подобные разговоры невыносимо скучными, предпочла вернуться к поминальному столу.
— Кстати, я где-то читала, что освящённые куличи и яйца нельзя приносить на кладбище, — неожиданно заявила она. — И уж тем более оставлять на могилах. Это какие-то советские языческие пережитки.
Вера Павловна удивлённо приподняла брови:
— Это кто же такое сказал?
— Сами священники, — уверенно ответила Ксюша.
— Ну и что? Мы всю жизнь так делали и будем делать! — отрезала свекровь. — Да и ничего я не освящала — мне в церковь не с руки таскаться.
— А я всё освятила, — вмешалась Катя, с аппетитом отправляя в алый рот кусочек кулича.
— Дело не в освящении, — пожала плечами Ксюша. — Просто это в корне неверно.
— А что же тогда на кладбище делать по-твоему? — развела руками Вера Павловна.
— Помнить усопших и молиться за них — вот что действительно важно.
Свекровь лишь безнадёжно махнула рукой:
— Ну и не ешь, если не хочешь. Можешь стоять и молиться. А мне мужиков кормить надо.
Затем она повернулась к Кате:
— Катюш, давай хоть эти маленькие куличики по могилкам расставим — всё равно много осталось. И конфет по паре штучек положи.
— Конечно, — кивнула более практичная невестка, сразу же взявшись за дело.
Над «уютным» семейным кладбищем громко раздался голос Николая Алексеевича:
— Наконец-то Люська явилась! И мать с ней! Люся, ну сколько можно вас ждать?
Люся, крепкая, с плечами спортсменки, ловко маневрировала между могильными оградами, пока её мать — сестра Николая Алексеевича — робко семенила следом, сливаясь с серым кладбищенским пейзажем. Её лисья мордочка уже изучала всех присутствующих острыми глазками.
— Извините за опоздание, — коротко бросила Люся, снимая с плеча объемистую сумку, — пришлось задержаться. В её голосе читалось волнение, но она явно старалась его сдержать.
После короткого обмена репликами Люся направилась к могиле Кексика. Перед ней, словно живой, встал образ любимого пса — таким его запечатлела памятная фотография на надгробии.
— Мой роднюлечка! — непроизвольно вырвалось у Люси.
Каким же чудесным он был! Она отчетливо вспомнила их первую встречу у мусорных баков — в его глазах, измученных уличной жизнью, читалась такая мольба, такая беззащитность, что сердце Люси сжалось. В тот момент она поняла — это судьба. Всю свою нерастраченную нежность она отдала этому псу. А он в ответ методично уничтожал обои и мебель в квартире, гонял толстого рыжего кота, который теперь и жизни своей не рад был, заливисто лаял на каждый шорох и с безумными глазами кидался на любого, кто осмеливался переступить порог их дома.
Уже тридцать пять годиков Люсечке. Миловидная она, хоть и полноватая. Личная жизнь так и не сложилась, хотя внешность вполне позволяла. Но что у нее было? Душевная пустота и море нежности, которую некому было отдать — ведь своих детей у женщины не случилось.
С нежностью Люся провела пальцами по фотографии Кексика на надгробии. Николай Алексеевич едва заметно закатил глаза, но сдержал комментарий. В лице Люси всегда светилась искренняя доброта — она буквально излучала тепло и сострадание, готовая пригреть под своим крылом весь мир.
Правда, на лежащего рядом папочку Люся взглянула лишь мельком, он её внимания был не достоин. Зато мама, любимая мамочка, несомненно находилась под её опекой. Каждый день Люся мчалась с работы, сначала выгуливала пса, затем готовила ужин для матери, которая с упоением коротала дни в соцсетях — ведь стоять у плиты ей было «слишком тяжело», а если честно — просто «влом».
Люся щедро высыпала полпакета конфет на могилу Кексика. При жизни пёс просто бредил сладким — хозяйка не в силах была устоять перед его умоляющим взглядом, и эта слабость в конечном итоге стоила Кексику жизни.
— Он же, по сути, сдох от этих конфет, — вполголоса заметил младший сын.
— Вряди они ему теперь навредят, — усмехнулся старший.
В глубине души все родственники испытывали облегчение от смерти собаки. Наконец-то можно будет спокойно ходить к Люсе в гости, не опасаясь её лохматого монстра. А может она теперь и о ребёнке задумается — молодая ещё, сердце у неё доброе, полное нежности. Её малыш наверняка стал бы самым любимым и обласканным ребёнком на свете.
Люся громко всхлипнула, и все сразу поняли — она дала волю слезам.
— Ну, полно тебе, Люсь, — неуверенно начал Николай Алексеевич, похлопывая её по спине. — Хороший пёс был, верный, но что поделаешь, такое в жизни бывает…
— Он был самым лучшим! Са-мым лу-у-учшим! — всхлипывая, выкрикнула Люся, прижимаясь к его плечу мокрым лицом.
— Понимаю, как тебе одиноко, — продолжал он осторожно. — Но боль со временем утихнет. Может, Господь пошлёт тебе ребёночка…
— А я его уже родила. Вчера, — неожиданно заявила Люся и просветлела.
— Чтооо?! — крикнули все хором и недоумённо уставились на родственницу.
— Ну, это я… образно говоря, — смущённо пояснила она, вытирая слёзы. — Вчера возвращалась с работы и увидела этого невероятно красивого, совершенно растерянного пса. Он жался к стене дома и смотрел такими несчастными глазами, что я сразу поняла — это знак свыше!
Взгляды Веры Павловны и матери Люси встретились — пожилая женщина лишь безнадежно подняла глаза к хмурому небу. Их мнения с дочерью насчет нового «увлечения» Люси явно не сходились.
— Ты снова подобрала какого-то пса?! — ахнула Катя, невестка.
— Да-а! — сияя, ответила Люся. — Вчера выкупали, вывели блох, а сегодня мазали от лишая — у него такие жалкие бока и лапки… Он от страха запрыгнул на подоконник и перевернул все горшки, потом случайно сделал бяку на ковёр, поэтому мы и опоздали.
— М-да… — только и смог выдавить Николай Алексеевич. — Что ж… поздравляю.
Родственники едва сдерживали желание вправить Люсе мозги на место. Даже обычно снисходительная Ксюша, готовая оправдать любые чудачества, на этот раз лишь сжала губы. Она понимала: Люсе срочно нужен не пёс, а ребёнок. Да и простить ей отношение к отцу во время болезни Ксюша не могла…
Тот был удивительным человеком — добрым, с прекрасным чувством юмора. Но болезнь сломала его, отняла ноги. Вера Павловна со слезами рассказывала:
— Он даже просить горшок стесняется, боится Люсю побеспокоить. Ползёт в туалет по-пластунски, представляешь? Ползёт… А этим всё равно. Ой!
Неожиданно напряженную атмосферу разрядил единственный ребенок в семье — сын Кати и младшего брата. Мальчик споткнулся о могильный бордюр прабабушки и растянулся прямо на надгробии. В одно мгновение все забыли о разногласиях, бросившись спасать драгоценное чадо.
Когда суета вокруг перепуганного, но невредимого малыша утихла, Люся ласково подозвала его:
— Алёшенька, солнышко, иди ко мне! Я тебе новую машинку припасла. — Она достала роскошную игрушечную спецтехнику. — Смотри, какой мощный подъемный кран!
Глаза мальчика загорелись — он с восторгом выхватил дорогой подарок из рук Люси.
К настоящему времени Люсечка успела стать многодетной мамой: у неё на содержании три обожаемых крестника, три своенравные собаки, мать, которая окончательно села ей на шею, и несчастный упитанный кот (всё тот же рыжий бедняга), проводящий дни на шкафу в попытках спастись от собачьего безумия. Лишь одного не хватает в этом «приюте для всех» — собственного ребенка.
