День начался с солнечного зайчика, плясавшего по стене, и заканчивался, как это часто бывало в последнее время, громыханием кастрюль на кухне и приглушёнными, но ядовитыми перепалками. Предмет спора был, в общем-то, пустяковым — невынесенный вовремя мусор, забытая мужем запись к стоматологу, разбросанные носки. Но за этим пустяком, как за тонкой трещиной в стекле, копилось что-то большее: усталость от рутины, невысказанные претензии, ощущение, что разговор каждый раз упирается в глухую стену.
Марина стояла у плиты, с силой перемешивая ложкой уже начинавшую пригорать гречку. Каждая её мышца была напряжена, словно пружина. Артём сидел в гостиной, уткнувшись в экран телефона, но его спина, прямая и негнущаяся, выдавала его собственное напряжение.
— Я просто просила тебя вынести ведро, когда пойдёшь на работу! Это так сложно? — голос её звучал резко, срываясь на высокой ноте. — Оно уже вторые сутки стоит, там уже своя жизнь зарождается!
— Я забыл! Случайно! Я же не специально! — отозвался из гостиной Артём, не отрывая взгляда от яркого экрана. — У меня голова забита проектом, ты же знаешь. Мог бы и сама вынести, коли уж так пахнет.
«Могла бы и сама». Эта фраза, как спичка, брошенная в бензин, воспламенила всё, что копилось неделями.
— Ага, я могла бы и сама! И готовить сама, и убирать сама, и за твоими носками по квартире охотиться сама! — Марина бросила ложку в раковину с таким звоном, что даже Артём вздрогнул и наконец поднял на неё глаза. — Я что, твоя прислуга? Ты живёшь здесь как в гостинице: пришёл, поел, разбросал, лёг спать! Может, тебе ещё и тапочки подавать?
— Ой, начинается… — Артём с презрительной усмешкой покачал головой. — Вечный спектакль «я всё тащу на себе». Знаешь, надоело. Если тебе здесь так плохо, то…
— То что? — Марина вышла на порог гостиной, вытирая руки об полотенце. В груди колотилось сердце, в висках стучало. — То я могу уйти? Так я и уйду! Всё! Надоело! Ухожу!
Она сказала это, не думая, на гребне волны злости и обиды. Но, произнеся, вдруг почувствовала не пустоту, а странное, леденящее облегчение. Словно тяжёлый камень сорвался с языка.
Артём медленно поднялся с дивана. Лицо его было бледным и напряжённым.
— Серьёзно? — спросил он тихо. — Уходишь?
— Да! — выдохнула Марина, уже веря в сказанное. — Ухожу. Заберу свои вещи, свои книги… И Барсика заберу.
Последняя фраза повисла в воздухе тяжёлым, звенящим грузом. Барсик. Огромный, пушистый, полосатый кот, обретённый три года назад крошечным комочком на птичьем рынке. Не просто питомец, а полноправный член семьи, центр вселенной их маленькой квартиры. Его ритуалы, его капризы, его место на подушке между ними — всё это было тканью их совместной жизни.
Лицо Артёма исказилось.
— Что? — проговорил он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неподдельная, живая эмоция. Не злость, а что-то вроде паники. — Вещи забирай, книги забирай, хоть всю мебель забирай! А Барсика не тронь! Он наш, общий!
— Он больше любит меня! — заявила Марина, хотя в глубине души не была в этом так уж уверена. Кот был существом независимым и распределял свою благосклонность по какому-то только ему ведомому графику. — Он со мной спит!
— Он спит посередине! — парировал Артём. — Ровно посередине! Значит, любит нас одинаково! И раз уж так, пусть сам решит, с кем ему жить. Справедливо?
Идея показалась Марине одновременно абсурдной и заманчивой. А что, если правда? Глупо, конечно, устраивать судьбоносный выбор на основе кошачьих предпочтений, но… а вдруг? Вдруг это и есть тот самый, последний, честный аргумент?
— Хорошо, — кивнула она, подбоченясь. — Пусть выбирает. Барсик! Иди сюда, рыжик!
Она присела на корточки, протянув руки. Голос её, только что резкий и надтреснутый, стал нарочито сладким и заискивающим.
— Барсик, солнышко, иди к маме, на ручки… Мама тебя любит, мама тебя никому не отдаст…
Артём, не желая отставать, тоже опустился на пол у противоположной стены, у дивана.
— Барс, дружище, иди ко мне! — звал он, стараясь звучать убедительно. — Папа тут, папа с тобой! У папы всегда вкусняшки найдутся!
Объект спора, Барсик, в этот момент мирно почивал на своём любимом кресле у окна, свернувшись в огромный рыже-белый калачик. Он приоткрыл один глаз, ярко-жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком, и лениво посмотрел в сторону разбушевавшихся двуногих. В его взгляде читалось снисходительное недоумение, а может, даже лёгкое раздражение. «Опять? — словно говорил этот взгляд. — Только я устроился поудобнее…»
Он зевнул, широко раскрыв розовую пасть с острыми клыками, потянулся, выгнув спину дугой, и не спеша спрыгнул с кресла. Его пушистый хвост, как перо султана, горделиво взметнулся вверх. Он прошествовал на середину комнаты, ровно на линию, разделяющую зоны влияния двух противоборствующих сторон, и уселся, аккуратно поджав под себя лапы.
Он сидел, как статуя: неподвижный, величественный, с невозмутимым видом верховного судьи. Его взгляд скользнул с Марины на Артёма и обратно. В этих янтарных глазах, казалось, отражалась вся абсурдность происходящего. «Ну, че вы начинаете? — будто спрашивал он. — Мирно жили, мирно спали. Кормили меня, чесали за ухом. Зачем всё рушить?»
— Видишь? — с горьким торжеством произнёс Артём. — Он даже не знает, к кому идти. Он в шоке от вашей истерики.
— Это не истерика! — огрызнулась Марина, но уже без прежнего жара. Вид кота, сидящего между ними, словно живая граница, вдруг охладил её пыл. Она тоже видела это недоумение в его глазах.
Артём, однако, уже вошёл во вкус этого странного соревнования.
— Давай так, — предложил он, вскакивая и направляясь на кухню. — Решим всё цивилизованно. Возьмём два кусочка его любимой докторской. У кого первый возьмёт, с тем и останется. Всё честно. Ну что, согласна?
Марина колеблясь кивнула. Мысль всё ещё казалась дикой, но отступать было поздно. К тому же в ней зашевелилась азартная надежда: а вдруг он всё-таки выберет её? Ведь это она покупает ему корм, она вычёсывает его по утрам, она водила его к ветеринару, когда он подхватил лишай…
Артём вернулся с двумя небольшими, аккуратными ломтиками колбасы. Он протянул один Марине, другой оставил себе. Они снова разошлись по разные стороны комнаты, как дуэлянты. Гнев ещё не улёгся, щёки горели, но теперь к этому примешивалось что-то другое — нервное, почти детское ожидание.
— Барсик! — позвал Артём, держа ломтик на раскрытой ладони. — Иди сюда, дружок! Вкусная колбаска! Смотри, какая ароматная! — Он помахал кусочком в воздухе, стараясь распространить запах.
— Барсюнечка, — вступила в борьбу Марина, тоже демонстративно нюхая свой кусочек. — Иди ко мне, мой хороший! У меня тоже есть вкусняшка! Самая лучшая, для самого лучшего котика!
Барсик, до сих пор сидевший словно в медитации, наконец пошевелился. Он медленно, с королевским достоинством, поднялся, ещё раз потянулся и направился… к Артёму.
Сердце Марины ёкнуло и упало. Она увидела, как лицо мужа озарилось победной, почти мальчишеской улыбкой. Барсик деликатно, без спешки, взял кусочек колбасы из его руки мягкими, бархатистыми губами.
— Вот! Видишь?! — воскликнул Артём, подпрыгивая на месте. — Он выбрал меня! Он меня любит больше! Даже кот тебя не любит, вот что!
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает комок обидных слёз. Глупо, нелепо до слёз расстраиваться из-за такого, но она расстроилась. Это казалось последней каплей, окончательным вердиктом всей их совместной жизни. Даже кот…
Но Барсик не стал есть добычу на месте. С колбасой в зубах он развернулся и своим неторопливым, вальяжным шагом пошёл обратно на середину комнаты. Он положил кусочек на паркет, аккуратно, почти церемонно. Потом поднял голову и устремил свой загадочный взгляд на Марину. Взгляд этот был полон какого-то немого смысла.
Замерла не только Марина, но и Артём, застыв с открытым ртом.
— Барсик? — нерешительно позвала Марина.
Кот медленно, не сводя с неё глаз, подошёл к ней. Он не прыгнул на руки, не стал тереться о ноги. Он просто сел перед ней, поднял мордочку и смотрел. И в этом взгляде уже не было недоумения. Было… ожидание? Терпение?
— Он… он хочет вторую колбаску? — растерянно пробормотал Артём.
Марина, не отрывая взгляда от кота, медленно протянула руку с оставшимся ломтиком. Барсик, всё так же не спеша, взял и его. И с тем же невозмутимым видом вернулся на середину комнаты, к первому кусочку.
И тогда случилось нечто, заставившее оба сердца забиться в унисон, а все предыдущие обиды и претензии разом померкнуть.
Барсик положил второй кусочек колбасы аккурат поверх первого. Получилась своеобразная двухслойная конструкция. Он обнюхал своё сооружение, потом поднял лапу — ту самую, пушистую, с аккуратными белыми «носочками» — и осторожно, почти нежно, потыкал ею в верхний кусочек. Он делал это так, как обычно пробовал лапкой температуру воды в своей миске: осторожно, с расставленными пальчиками. Потом он сел рядом с этой «башенкой» из колбасы, поджал под себя лапы, прикрыл глаза и… замер. Он не пытался есть. Он просто сидел там, на нейтральной территории, охраняя своё странное творение.
В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Марина и Артём смотрели на кота, потом переводили взгляды друг на друга. Злость, азарт, обида — всё это куда-то испарилось, оставив после себя лишь лёгкое ошеломление и нарастающее, тёплое понимание.
— Он… — начала Марина, и голос её звучал тихо и смущённо. — Он не выбрал никого.
— Он… собрал всё вместе, — медленно произнёс Артём, опускаясь на диван. Он смотрел не на жену, а на кота, и в его взгляде была та же самая растерянность и удивление.
— По-моему, — сказала Марина, уже почти шёпотом, — он против того, чтобы мы расходились. Он хочет, чтобы всё осталось как было. Вместе.
Артём молчал несколько секунд, глядя на Барсика, который, казалось, впал в нирвану, охраняя свою колбасную стелу.
— Думаешь? — наконец выдохнул он.
— Уверена, — кивнула Марина. Она почувствовала, как внутри что-то разжимается, какая-то тугая, болезненная пружина. Она подошла и села на диван, на другом его конце, оставив между ними почтительное расстояние. — Посмотри на него. Он же не ест. Он… он символизирует.
Последнее слово прозвучало нелепо, и они оба неожиданно фыркнули. Смешок был нервным, срывающимся, но он прозвучал. И этого было достаточно, чтобы ледок тронулся.
— «Символизирует», — повторил Артём, и на его губах дрогнула улыбка. — Наш кот — философ. Оказывается.
Они сидели молча, глядя на Барсика. Конфликт, ещё минуту назад казавшийся неразрешимым и всепоглощающим, вдруг съёжился до размеров двух несъеденных кусочков колбасы на полу. И выглядел он теперь не драмой, а глупой, детской выходкой.
— Прости, — неожиданно и тихо сказал Артём, не глядя на неё. — Про мусор. Правда забыл. И… и вообще.
— Я тоже, — отозвалась Марина, глядя в окно на темнеющее небо. — Наверное, перегнула с носками. И с тапочками.
Ещё минута тишины. Барсик, словно почувствовав разрядку атмосферы, открыл один глаз, оценивающе посмотрел на них, потом снова закрыл, издав тихое урчание — довольное, глубокое, похожее на работу маленького двигателя.
— Интересно, что он хотел этим сказать? — размышлял вслух Артём, указывая подбородком на колбасную пирамидку.
— А что, разве не очевидно? — Марина наконец повернулась к нему. В её глазах уже не было слёз, только усталость и какая-то новая, мягкая ясность. — Два кусочка. Рядом. Один без другого — просто кусок колбасы. А вместе… они как будто сильнее. Или важнее. Или просто… должны быть вместе.
Артём кивнул. Потом встал, подошёл к Барсику и осторожно погладил его по голове. Кот блаженно выгнул шею, подставляясь под ладонь.
— Ладно, гений полосатый, — пробормотал Артём. — Ты своё дело сделал. А это мы сейчас уберём, а то протухнет.
Он собрал колбасу и отнёс в мусорное ведро, которое наконец-то вынес в коридор. Действие было простым, бытовым, но в нём вдруг появился новый смысл — не повинность, а что-то вроде жеста. Жеста примирения.
Когда он вернулся, Марина уже накрывала на стол. Гречка, правда, немного пригорела, но пахло всё равно по-домашнему. Барсик, решив, что представление окончено, запрыгнул на своё привычное место на диване — ровно посередине между двумя подушками.
Они ели почти молча, но тишина эта уже не была враждебной. Она была усталой, задумчивой, но мирной. Иногда их взгляды пересекались, и они чуть улыбались — неловко, стеснительно.
Позже, когда они мыли посуду вместе, Артём, вытирая тарелку, сказал:
— Знаешь, а он умнее нас. Гораздо.
— Кто? — спросила Марина, хотя и так поняла.
— Да наш верховный судья. Мы тут ссоримся из-за ерунды, а он… он сразу к сути вопроса подошёл. Не «или-или», а «и-и». И точка.
Марина кивнула, пропуская тёплую воду по рукам.
— Надо будет завтра ему свежей докторской купить. В награду за мудрость.
— И сметаны, — добавил Артём. — Он сметану обожает.
Они легли спать поздно. Барсик, как всегда, устроился между ними, упираясь лапами в бок Марине, а спиной — в бок Артёму. Его мерное, громкое мурлыканье заполнило комнату, став самым уютным звуком на свете.
Марина лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Она думала о колбасе, сложенной в стопочку. О глупом, нелепом споре. О коте, который оказался самым здравомыслящим существом в доме. И ей вдруг стало стыдно за свою горячность и смешно от всей этой ситуации.
— Артём? — тихо позвала она.
— М-м? — он уже почти спал.
— Спасибо.
— За что?
— Не знаю. За всё. И… что не стал спорить насчёт кота по-настоящему.
Он повернулся к ней, в темноте было видно лишь смутные очертания его лица.
— Да я бы и сам не отдал, — признался он шёпотом. — Это ж наш Барсик. Наш общий.
Он протянул руку через кота, нашёл её руку и сжал. Ладонь была тёплой и твёрдой.
Барсик, почувствовав движение, недовольно взъерошился и перевернулся на другой бок, но мурлыкать не перестал. Он лежал, как живой, тёплый, пушистый мостик между двумя берегами. Не разделяя, а соединяя.
И Марина подумала, что, возможно, самые мудрые решения в жизни принимаются не громкими словами и не железными аргументами, а тихим урчанием и осторожным прикосновением лапки к чему-то важному. И что иногда для того, чтобы увидеть очевидное, нужно посмотреть на мир глазами существа, которое не разделяет мир на «моё» и «твоё», а просто любит его целиком. Со всеми его обитателями, ссорами, пригоревшей гречкой и двумя кусочками колбасы, которые гораздо лучше рядом, чем поодиночке.
Она уснула с этой мыслью, под звук кошачьего мурлыканья и твёрдое, надёжное рукопожатие через пушистый, тёплый комок, который, сам того не ведая, сохранил маленькую вселенную под названием «дом».
