— Вот чудаки! Это где ж такое видано, чтобы голубятня и церковь бок о бок стояли! Святотатство! — фыркнул приятель, высунувшись из окна машины. По ухабистой дороге они въехали в полузаброшенную деревню. Двигались в сторону реки, на рыбалку.
Алексей не ответил сразу. Он медленно перекрестился, глядя на старую деревянную церквушку с покосившимся крестом. Рядом, буквально в двух шагах, возвышалась голубятня — белоснежные птицы кружили над ней, вспархивая на крышу храма и обратно. Солнце играло на их крыльях, и на мгновение казалось, будто это не голуби, а падающие с неба кусочки облаков.
— Это не просто голуби, — наконец сказал Алексей, глуша двигатель. — Тут одна история была… Хочешь — расскажу? Заодно и перекур сделаем, а то спина затекла. Только история жутковатая.
— Ну-ну, и что там? Мертвые с косами? У-у-у!.. — приятель скривился в ухмылке.
Вокруг стояла тишина — ни души в раннее утро, только покосившиеся заборы да пыльные, заросшие кустами окна домов. Доживали здесь свой век одни старики.
— Моя прабабка тут жила, — начал он, открывая дверь и обходя машину, чтобы получше видеть небольшую церквушку. Он тут же достал пачку и закурил. Сказал, выпуская дым: — Бывал у неё пару раз в детстве. Каждый раз удивлялся — откуда столько голубей? А потом узнал…
Он замолчал, глядя на голубятню. Одна птица, крупнее других, села на самый верх и уставилась на них чёрными, как бусинки, глазами.
— Давай уже, не тяни! — приятель тоже вышел из машины и, откинувшись на неё спиной, встал рядом с другом. Оба любовались тем особым шармом запустения, который и по-своему красив, но всё же очень, очень тосклив и печален.
— Это сейчас деревенька — Богом и людьми забытое место. Ты глянь-ка — избы покосились, брёвна почернели, крыши мхом поросли. А эта голубятня рядом намного ухоженнее выглядит. Вот чудо то чудесное! — Алексей прикурил, затянулся, и дым кольцами поплыл над машиной.
Белые голуби, словно понимая, что говорят о них, резвее стали кружить над церквушкой, садились на резные перила голубятни.
— Голубятня-то эта не простая, — продолжил Алексей, понизив голос. — Батюшки её из рук в руки передают, как святыню какую. А уж голуби… Самые что ни на есть диковинные. Никто их не кормит особо, а они не разлетаются. Словно приворожённые.
Ветер донёс запах прелой листвы и чего-то ещё — сладковатого, церковного. Ладан, что ли?
— А давно ещё, когда жизнь в деревеньке кипела, жила тут Марьюшка… — Алексей задумчиво провёл рукой по щетине. — Красавица писаная. Волосы — будто спелая рожь на ветру, глаза — как две лесные озёрницы. Да только нравом блудлива была. Мужиков к себе манила, словно пыльца цветочная пчёл.
Вся деревня знала — к Марьюшке дорожка протоптана. Иной мужик, только с покоса вернувшись, ужинать не садился — сразу к ней бежал. А уж как жёны её ненавидели! Бывало, сцепятся за косы, издерут сарафан в клочья… А она — ни в одном глазу. Выберется, присядет на завалинку, да и затянет: «Ой, да не спалось мне нонче ноченькой, приходил милой от чужой доченьки… дорогу до свово дома забыл, всё ко мне да ко мне приходил…» Любила баб подразнить.
И мужики к ней захаживать любили. Гостеприимная была девица — и стол накроет, и накормит-напоит, и в постельку чистую к себе уложит. Чем коту не Масленица?
Вдалеке скрипнула калитка заброшенного дома, будто кто-то невидимый вышел послушать. Голуби на голубятне встрепенулись разом.
— Одно плохо — не было у Марьюшки деток. Да не по той причине, што вовсе «пустая» была. Нет, баба здоровая, кровь с молоком. Просто не хотела себя детками утруждать. Вон у соседки Анютки семеро по лавкам — все в соплях, а эта свободная, как птица.
Ну и поползли по деревне слухи нехорошие, — продолжал Алексей, понизив голос. — Куда, мол, Марьюшка свой очередной «грех» подевала. Видели её с животом не раз — стоит у окна, прячется ото всех, гладит круглый живот, а через месяц — плоская, как доска. Так ведь догадки только. А правду-то никто не знал.
В церкву Марьюшка не ходила, в Бога не верила. Пришёл как-то отец Никодим к ней с крестом в руках:
— Опомнись, — говорит, — Марья, разве по-божески это — грешить так? Всякое божье творение должно…
Но договорить ему Марьюшка не дала — как расхохоталась, подошла к нему вплотную, и задрала подол — всё, что положено, батюшке на глаза!
— Вот, святой отец, — говорит, — это грех? Али тоже Божье творение?
Убежал от неё батюшка, крестясь и бубня на ходу молитвы. И больше к ней не ходил.
А тут надо же — на страстной неделе, перед Пасхой, пришла Марьюшка в церковь сама. Вошла тихо, как тень. Всю службу простояла в темном углу, прижавшись к стене, будто старалась не быть замеченной. Лицо ее, обычно румяное и смелое, теперь было серым, как пепел, а глаза горели лихорадочным блеском.
Когда прихожане разошлись, она вдруг бросилась к батюшке, падая перед ним на колени с такой силой, что деревянный пол дрогнул. Ее руки, обычно такие ловкие и уверенные, теперь дрожали, цепляясь за грубую рясу священника.
— Батюшка… спаси… — прошептала она хрипло, и в ее голосе звучала такая мука, что у отца Никодима похолодело внутри. — Дай бисеру… церковного…
Она подняла лицо, и батюшка отшатнулся. Глаза Марьюшки были полны такого ужаса, что казалось — она глядит прямо в преисподнюю. Ее губы, обычно складывающиеся в дерзкую улыбку, теперь подрагивали, повторяя одно и то же:
— Ходят они… каждую ночь… бьют… бисеру просят, которым иконы урашают… Бисеру мне дай, бисеру…
Ее пальцы судорожно сжимали край рясы. Волосы, всегда такие ухоженные, теперь спутались в блеклые космы, в которых застряли солома и перья — словно она каталась по грязному полу.
Батюшка поднял руку, чтобы перекрестить ее, но Марьюшка вдруг вскрикнула:
— Нет! Не надо! Они увидят! — Она озиралась по сторонам, словно в пустой церкви кто-то стоял за их спинами. — Дай бисеру… иконный… только он поможет… хоть на время…
Ее голос сорвался на шепот, когда она вдруг замерла, уставившись в темный угол храма. Отец Никодим обернулся — там никого не было. Но Марьюшка вся дрожала, как осиновый лист, ее пальцы впились в его руку с такой силой, что стало больно. Отец Никодим деликатно высвободился и, с трудом отбившись, повёл Марьюшку к выходу, обещая, что бисер он раздобудет в ближайшее время.
— Нету у нас бисеру сейчас, дождись Пасхи — поеду на базар и куплю тебе.
А Марьюшка как не слышит его — дай бисеру, дай, дай!..
Ушла Марьюшка домой с пустыми руками. А батюшка решил, что этим же вечером надо зайти к ней, проведать, да и узнать заодно кому же так понадобился бисер?
Человек предполагает, а Господь располагает… День у батюшки выдался хлопотным — то требы отслужить, то с прихожанами побеседовать. Только к вечеру вспомнил он про Марьюшку. «Надо бы проведать», — подумал, да как-то не по себе стало.
Подходя к избе, заметил — дверь в сени приоткрыта. «Марья!» — окликнул он. В ответ — мертвая тишина. Переступил порог, осенил себя крестным знамением — и обомлел: люк в подпол зиял черной пастью, а оттуда доносился странный шорох, будто там кто-то возился.
Спустился по скрипучей лестнице — да так и обмер на последней ступеньке!
Посреди подполья сидела Марьюшка, вся в грязи, с растрепанными волосами. А вокруг — словно рой каких-то существ: голенькие, чумазые, с горящими в темноте глазами… то были дети разного возраста. Одни ей в волосы вцепились, другие щипали за бока, третьи плевались и царапались. И все голосили, перебивая друг друга:
— Где буски? Хотим буски! На шею буски, а то с собой утащим!
Стоит батюшка, прижавшись к стене, — его будто и не замечают. Тут Марьюшка вдруг подняла голову, указала на него костлявым пальцем:
— Вон у кого просите!
Как взметнулась к нему эта орава — батюшка и опомниться не успел. Очнулся уже на улице, у ворот, с бешено колотящимся сердцем. Как выбрался — и сам не ведал…
На рассвете батюшка отправился в город. На базаре набрал простеньких стеклянных бусин — самых дешёвых, какие нашёл. В церкви освятил их как положено, прочитал «Живый в помощи Вышняго», перекрестился — и с тяжёлым сердцем направился к Марьюшкиной избе.
Переступил порог, шепча молитву. В подполье спустился — и дух захватило: Марьюшка, уже полуседая, сидела посреди земляного пола, а вокруг неё копошились те самые… существа. Визжали, как совы ночные, цеплялись за её сарафан, кусали за руки. Воздух стоял тяжёлый, словно в склепе.
Батюшка зажёг церковную свечу — шум сразу поутих. Подошёл к самому шустрому, что норовил в глаза Марьюшке пальцем тыкнуть, — и быстро накинул на него нитку освящённых бусин. Мальчонка замер, взглянул на батюшку взрослыми, усталыми глазами… и вдруг — хлоп! — превратился в белого голубя. Взмахнул крыльями — и вверх, через продух, к свету…
До утра батюшка возился, пока всех не переловил. Каждого — с молитвой, каждого — с бусами. И каждый, получив своё, вздыхал по-человечьи и улетал голубем. Подпол постепенно пустел, светлел…
Когда последний ребёнок-голубь исчез в рассветном небе, батюшка подошёл к Марье. Та лежала, прижавшись щекой к земле, едва дыша.
— Это всё… мои детки, — прошептала она, и слёзы пробились сквозь грязь на лице. — Моя вина… всех тут, под половицами… хоронила. Думала — земля забудет… ан они сами за мной пришли…
Глаза её остекленели. Рука безвольно упала в пыль. А за окном вдруг поднялся шум — будто десятки крыльев встрепенулись и разом, свободные, улетели в небесную высь.
Упокоили Марьюшку за оградой, где самоубийц да некрещеных хоронили. А деревня потом долго гудела — кто крестился, кто плевал через левое плечо, бабки на лавках шептались, что нечистое место то под Марьиной избой.
А за батюшкой с той поры голуби повсюду летать стали. Куда ступит — они тут как тут. На проповедь идёт — стая над головой вьётся. К больному спешит — голуби на плетнях рассаживаются, будто провожают. И глаза у них странные, с тоской, будто что-то там понимают…
Как помер отец Никодим — похоронили его у церковной стены, под старым клёном. А голуби так и остались — никуда не улетели. Новый батюшка, молодой ещё, голубятню для них срубил, освятил её. И стоит с тех пор церквушка с голубятней бок о бок.
Деревня теперь еле дышит — избы большинство пустые, окна заколоченные. А голуби всё ведутся. Белые, чистые, только если приглядеться — на грудях у некоторых будто следы… То ли от пальчиков детских, то ли от слёз.
Может, и правда — лететь им некуда? Прикованы к этому месту навек, как души неприкаянные. То ли стерегут что, то ли ждут… А может по-прежнему хорошо им рядом с батюшкой, приняли его за отца-спасителя. Так и стоят они — церковь да голубятня. Двери открыты для всех. И для живых, и для мёртвых…
Друзья постояли ещё несколько минут в тишине, наблюдая, как белые голубки кружат над старой церковью. Воздух был наполнен их мягким курлыканьем — таким мирным, что странно было думать о страшной истории, связанной с этим местом.
— Да уж… Ну и дела тут творились, — наконец выдохнул приятель, поёжившись. — Мороз по коже.
Алексей молча кивнул. Ещё раз перекрестился на храм, и они сели в машину. Когда тронулись, то оба невольно обернулись — церковь с голубятней медленно уплывали за поворотом, растворяясь в золотистых лучах утра.
Дорога нырнула в лес, за которым была река, но даже сквозь шум мотора и шелест листвы, всё ещё чудилось им в воздухе нежное курлыканье белых голубок — спокойное и мирное, но всё же печальное, обрывающееся — как резко законченный полувыдох, как привет из далёкого далека.
А белые крылья всё кружились и кружились над старой голубятней — словно ангелы над забытой могилой.
