Виктор поднялся с рюмкой, и Лидия почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она знала этот взгляд — мутный, хозяйский. Знала, что сейчас будет.
— Ну что сказать, дорогие мои, — начал он, обводя стол. — Двадцать пять лет. Цифра страшная. Кто-то скажет — подвиг. Я скажу — привычка.
Гости одобрительно загудели. Смех был сытый, пропитанный майонезом и дорогим коньяком.
В доме стоял гул, от которого у Лидии уже час как заложило левое ухо. Серебряная свадьба — событие не рядовое, как любила приговаривать её свекровь, Царствие ей Небесное, женщина тяжёлая, как чугунный утюг, и такая же прямолинейная. Вот и сейчас, казалось, её дух витал где-то между салатом с кальмарами и заливным из судака, неодобрительно поглядывая на невестку.
Лида поправила салфетку на коленях. Платье, купленное специально для этого дня за двадцать восемь тысяч без учёта подгонки, сидело идеально. Шёлк холодил кожу, но внутри у неё всё пекло.
— А теперь слово предоставляется нашему молодожёну! — гаркнул дядя Паша, дальний родственник Виктора, которого звали на все праздники только потому, что у него был баян и лужёная глотка. — Витёк, вставай, ответ держи! Четверть века — это срок! За убийство меньше дают!
Смеялась соседка Валя, которой Лида три года назад одалживала деньги на ремонт ванной и которая так и не вернула последнюю пятёрку. Смеялся начальник Виктора, Сан Саныч, тучный мужчина с глазами-пуговками, который всегда смотрел на Лиду так, словно прикидывал её вес. Смеялась даже золовка Ира, хотя сама развелась полгода назад и по идее должна была сидеть с лицом скорбным.
Виктор стоял, покачиваясь. Пиджак, который они выбирали вместе в прошлую субботу, уже расстёгнут на животе — тесновато стало после третьей перемены блюд.
— Лидка у меня женщина золотая, — продолжал он, и Лида почувствовала, как уголки её губ сами собой ползут вверх в привычной, приклеенной годами улыбке. — Характер, конечно, не сахар. Бывало, и пилила, и сверлила. Но кто без греха? Я тоже не подарок. Но ведь живём!
Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием.
— Вчера мне Сан Саныч говорит: «Витёк, как ты её терпишь столько лет? Она ж у тебя строгая, как завуч». А я ему отвечаю: «Саныч, это не я терплю. Это мы друг друга терпим. Симбиоз, понимаешь!»
Новая волна хохота. Лида сидела прямо, не шелохнувшись. Руки лежали на коленях, спокойные, только ногти слегка впились в дорогую ткань платья.
— А если честно, — Виктор вдруг сменил тон на доверительно-развязный, наклонившись к столу так, что галстук угодил в тарелку с нарезкой. — Куда она денется-то? Двадцать пять лет терпела — потерпишь ещё! Кому мы нужны-то сейчас, кроме друг друга? Старые кони борозды не портят!
— Горько! — взвизгнула Валя.
— Горько! — подхватил стол.
Виктор полез целоваться. От него пахло смесью дорогого одеколона и чеснока. Лида подставила щёку. Губы мужа мазнули мокро и тяжело.
— Ну, Лидуся, чего ты как неродная? — шепнул он ей на ухо, присаживаясь обратно. — Улыбнись, люди смотрят. Подарок твой, кстати, я потом посмотрю. Ты говорила, сюрприз? Надеюсь, не спиннинг? А то у меня их три.
— Сюрприз, Витя. Сюрприз, — тихо сказала Лида.
Голос её прозвучал ровно, как гул работающего холодильника. В багажнике машины, которую она ставила не на обычное место у гаража, а у ворот, лежал чемодан. Не тот, с которым они ездили в Турцию пять лет назад. Другой. Её старый, ещё студенческий.
Банкет продолжался ещё часа три. Лида, как идеальная хозяйка, следила за тарелками. Кому подложить, кому налить, кому салфетку подать. Она двигалась между гостями, словно хорошо смазанный механизм.
В голове крутились цифры.
Сто пятьдесят тысяч — этот стол.
Восемьсот тысяч — ремонт, который они закончили месяц назад. «К юбилею, чтоб перед людьми не стыдно было», — говорил Виктор, выбирая итальянскую плитку, которую Лида потом два дня отмывала от затирки, потому что мастера схалтурили.
Двадцать пять лет. Триста месяцев. Девять тысяч дней.
Она смотрела на мужа. Он жарко спорил с Сан Санычем о политике, размахивая вилкой с наколотым маринованным грибом. Гриб сорвался и шлёпнулся на скатерть. Виктор не заметил, просто взял другой.
— Лидочка, вы просто святая женщина, — шепнула ей на ухо жена Сан Саныча, блёклая женщина с перманентным макияжем бровей, который делал её лицо вечно удивлённым. — Мой-то совсем распустился, а ваш — орёл! Хозяин! И дом полная чаша, и машина новая, и сын пристроен. Живи да радуйся.
— Радуюсь, — кивнула Лида. — Очень радуюсь.
Сын. Андрюша. Двадцать три года, живёт в Питере, работает программистом. Звонит раз в неделю, по воскресеньям. Он поймёт. Он всегда понимал её лучше, чем отец.
Когда гости начали расходиться, на часах было уже за полночь. Виктор, разморённый и отяжелевший, сидел в кресле, расстегнув ремень.
— Лидусь, ты Сан Саныча с супругой подкинь до дома, а? — лениво попросил он. — Я сегодня не ездок. А такси вызывать — перед людьми неудобно, уважить надо.
— Конечно, отвезу, — согласилась она.
В машине пахло чужими духами и перегаром. Сан Саныч на заднем сиденье пытался петь, его жена шипела на него, извиняясь перед Лидой. Лида вела машину аккуратно, мягко входя в повороты.
— Хорошая машина, Лидия, — икнул Сан Саныч. — Витёк молодец, не поскупился. Кроссовер — вещь. Для наших дорог самое то.
— Это я кредит плачу, Александр Александрович, — вдруг сказала Лида. Спокойно так сказала, глядя на дорогу.
— Да? — удивился начальник. — Ну, семья-то одна. Кошелёк общий. Какая разница?
— Большая, — ответила Лида и включила поворотник.
Высадив их у новостройки, она не развернулась обратно к дому. Проехала два квартала и остановилась на парковке круглосуточного супермаркета. Заглушила мотор.
В тишине салона было слышно, как остывает двигатель.
Лида достала телефон. Открыла приложение банка. Перевела остаток со своей зарплатной карты на накопительный счёт. Сумма была небольшая — сорок семь тысяч, — но на первое время хватит.
Потом она вышла из машины, открыла багажник.
Там лежал чемодан. Тёмно-синий, с поцарапанным боком. И большая спортивная сумка.
В чемодане — зимние вещи и обувь. В сумке — летнее, бельё, документы и шкатулка с мамиными серьгами.
Больше ничего.
Ни утюга, ни набора кастрюль, который подарила золовка, ни постельного белья, которое она сама выбирала полгода, щупая бязь и сатин.
Всё осталось там. В доме, который «полная чаша».
Она захлопнула багажник и поехала домой.
Виктор встретил её в дверях. Он уже был в одних трусах и майке, держал в руке стакан с минералкой.
— О, явилась. Долго ты их везла. Саныч небось опять про рыбалку травил? — он зевнул, почёсывая живот. — Слушай, Лид, там со стола надо убрать. Я бы помог, но спину что-то прихватило. Наверное, продуло, пока курить выходил. Ты давай, быстренько, а то завтра вонять будет.
Лида прошла мимо него в гостиную. Стол напоминал поле битвы: горы грязных тарелок, скомканные салфетки, пятна соуса.
— Ты слышишь меня? — Виктор поплёлся за ней. — Чего молчишь? Устала? Ну, потерпи, сама гостей хотела. Юбилей всё-таки.
Лида подошла к столу, взяла свою сумочку, которую оставила на стуле.
— Витя, — сказала она, поворачиваясь к нему.
— Чего?
— Пойдём на улицу. Подарок твой смотреть.
Виктор оживился.
— Да ладно? Прямо сейчас? Ночью? Ты что, машину мне купила? — он расхохотался над собственной шуткой. — Или лодку? Ну, Лидка, ну, интриганка! Пошли!
Он сунул ноги в шлёпанцы и, как был — в трусах и майке, — вышел на крыльцо. Ночной воздух был свежим, пахло мокрой землёй и сиренью.
Лида нажала кнопку на брелоке. Багажник медленно пополз вверх.
Виктор подошёл, заглянул внутрь.
Улыбка медленно сползла с его лица.
— Чемодан? — он поднял на неё глаза. — Ты что, путёвку купила? На Мальдивы? А сумка зачем?
Лида подошла ближе. Встала так, чтобы свет фонаря падал на её лицо. Ей вдруг стало легко. Так легко, словно она сняла тесный корсет, который носила двадцать пять лет.
— Это не путёвка, Витя. Это я уезжаю.
— Куда? — он тупо моргнул. — В командировку? В отпуск? Ты чего городишь-то на ночь глядя?
— Я уезжаю от тебя. Совсем.
Виктор замер. Он смотрел на неё, как на инопланетянина, который вдруг вылез из его жены.
— Ты… ты перепила, что ли? — он попытался усмехнуться, но вышло жалко. — Лида, хватит дурить. Пошутили и хватит. Иди посуду мой, спать пора.
— Посуду помоешь сам, — Лида достала из сумочки ключи от дома. Маленькую связку с брелоком в виде домика. — Или домработницу найми. Деньги у тебя теперь будут, на меня тратиться не надо.
Она положила ключи на край багажника. Металл звякнул. Звук был тихий, но в ночной тишине прозвучал как выстрел.
— Квартиру я сняла. На Ленина, в старом фонде. Договор на полгода, дальше видно будет. Машину забираю — она на меня оформлена, и кредит мой. Тебе остаётся дом. И всё, что в нём. Мебель, техника, ремонт свежий. И воспоминания.
— Лида, ты с ума сошла? — Виктор вдруг разозлился. Хмель слетел с него, оставив злую растерянность. — Какая квартира? Какой уход? Тебе сорок семь лет! Кому ты нужна? Ты же пропадёшь одна!
— Вот и проверим, — Лида захлопнула багажник. — Ты же сказал: «Куда она денется?» Вот я и деваюсь.
Она обошла машину, открыла водительскую дверь.
— Стой! — Виктор схватил её за локоть. Пальцы у него были липкие и горячие. — Ты не имеешь права! Мы семья! Двадцать пять лет! Ты что, из-за шутки моей обиделась? Ну, ляпнул, ну, с кем не бывает? Я же любя!
Лида посмотрела на его руку на своём локте. Потом в его глаза.
— Любя — это когда берегут, Витя. А «терпела и ещё потерпишь» — это про старую собаку, которую выгнать жалко. А я не собака. Я жить хочу.
Она мягко, но сильно высвободила руку.
— А насчёт «потерпишь»… Я, Витя, свой лимит исчерпала. Ровно сегодня. В 21:15, когда ты про «старого коня» рассказывал.
Она села в машину. Завела двигатель.
Виктор стоял у открытых ворот — в трусах, с отвисшим животом, растерянный и жалкий. Он что-то кричал, размахивал руками, но за стеклом его голос был не слышен.
Лида включила фары. Луч света выхватил из темноты его фигуру, клумбу с гортензиями, которую она полола каждое воскресенье, и красивый кирпичный фасад их общего дома.
Дома, который был её гордостью и её клеткой.
Она нажала на газ.
Квартира на улице Ленина встретила её запахом старости и чужой пыли. Третий этаж, без лифта. Чемодан показался свинцовым, пока она тащила его по лестнице.
Она открыла дверь, щёлкнула выключателем. Лампочка под потолком, тусклая, без абажура, осветила узкий коридор с ободранными обоями.
Лида втащила чемодан, закрыла дверь на два оборота. Прислонилась спиной к двери и сползла на пол.
Прямо в своём дорогом шёлковом платье, на грязный линолеум.
В кармане вибрировал телефон.
«Любимый муж» — высветилось на экране.
Сброс.
Снова звонок.
Сброс.
Сообщение: «Вернись! Люди же узнают! Позор!»
Лида усмехнулась. Вот оно что. Люди узнают.
Она выключила телефон.
Тишина.
В этой квартире не было посудомойки. Не было ортопедического матраса. Не было плазмы во всю стену.
Здесь был старый диван, продавленный посередине. Стол с клеёнкой в цветочек. И окно, за которым шумел ночной город.
Лида встала, прошла на кухню. Открыла кран — вода зашумела, ржавая поначалу, потом пошла чистая. Она набрала полный стакан, выпила залпом. Вода была вкусная. Холодная.
— Ну, здравствуй, Лида, — сказала она своему отражению в тёмном окне.
Страшно было до тошноты.
Завтра надо идти на работу. Надо объяснять коллегам, почему ночевала не дома. Надо думать, на что покупать еду, потому что после оплаты аренды осталось совсем немного.
Виктор не отстанет. Будет приезжать, угрожать, умолять, давить на жалость. Подключит родню. Золовка Ира будет звонить и учить жизни — она, которая сама развелась полгода назад.
Андрюша… Он позвонит в воскресенье. Она расскажет. Он поймёт. Он всегда понимал.
Двадцать пять лет — это не просто привычка. Это как проросшие друг в друга деревья. Рвать придётся по живому.
Лида села на табурет у окна. Внизу, на улице, проехала машина такси. Парочка под фонарём целовалась.
Она вдруг вспомнила, как пять лет назад хотела пойти на курсы флористики. Виктор тогда высмеял: «Куда тебе, у тебя ж аллергия на пыльцу! И денег это стоит как крыло от самолёта. Лучше теплицу мне полей».
Аллергии у неё не было. Просто чихнула один раз.
«А ведь я могу пойти, — подумала Лида. — Прямо завтра узнать. Зарплата через неделю».
Эта мысль была маленькой, робкой, как первый росток сквозь асфальт.
Но она была.
Она не знала, вернётся ли к Виктору. Может быть, через неделю, когда закончатся деньги или нервы, соберёт свой чемодан и поплетётся обратно, в свой «золотой» дом, слушать про старых коней.
А может быть, и нет.
Впервые за двадцать пять лет она не знала, что будет завтра.
И от этого незнания внутри, где-то под солнечным сплетением, вместо привычного страха вдруг заворочалось что-то горячее, живое и жадное.
Она достала из сумки коробку с остатками праздничного торта, который тайком сунула туда, пока Виктор спорил с гостями.
Отломила кусок руками. Бисквит был сладкий, пропитанный коньяком.
Лида ела торт в пустой чужой кухне, пачкая пальцы кремом, и плакала.
Слёзы капали на клеёнку, смешивались с крошками.
Но это были её слёзы. И её торт. И её ночь.
Она вытерла лицо салфеткой.
— Ничего, — сказала она вслух. — Прорвёмся.
Встала и пошла стелить себе постель на продавленном диване.
Завтра будет новый день.
И в этот день ей точно никто не скажет, что она должна терпеть.
