На кухне пахло борщом — остыл, сверху тонкая плёнка. Валентина стояла у плиты, смотрела, как на стене мигает отражение телевизора из соседней комнаты. Там мужской голос гудел, раздражённо, будто по делу, но слова доносились обрывками.
— Слушай сюда, — сказал он, выходя в дверной проём, — всё вот это вот… закончено.
Она не сразу поняла, что именно “всё”. Потом — поняла.
— Закончилось двадцать лет назад, когда ты решил, что тебе труднее всех, — ответила тихо, не оборачиваясь.
— Да ладно ты, не начинай. Ты сидела дома, я пахал, я содержал. Полностью!
Он говорил громче, чем надо. Его слова били не силой, а бессмысленностью — как будто кто-то толкает усталого человека в спину, чтобы быстрее шёл.
Телевизор гудел фоном. В кастрюле хлопнул пар.
— Теперь ты мне должна. Всё просто, — сказал он.
— Что я тебе должна? — Она повернулась к нему.
— Денег. Алименты. Я уже подал, — сказал он спокойно, почти с улыбкой.
Она посмотрела на него — шестьдесят лет, руки целы, глаза живые.
— Ты не заболел случаем? —
— Не придуривайся. Закон на моей стороне.
Он вышел из кухни, оставив после себя запах табака. За окном моросило. Серое небо висело низко, двор был пуст. Валентина постояла, потом села за стол. Ложка цепляла тарелку, звенела. Она ела без вкуса.
На следующий день она пошла в суд. Не ради справедливости — ради тишины. Хотелось поставить точку. В коридоре было сыро, из открытой двери пахло хлоркой, лампа гудела где-то над головой. Он уже ждал. Сидел на скамейке, в новой куртке. Смотрел прямо, как на работу пришёл.
— Привет, — сказал буднично.
— Привет.
— Нервничаешь, да? —
— От тебя? Нет.
Он хмыкнул.
— Не надо строить из себя гордую. Все знают, что я тебя двадцать лет содержал.
Валентина сжала сумку, чтобы не сказать лишнего. Судья позвала. Всё как в тумане: фамилии, бумаги, чужие голоса. Он уверенно говорил, спокойно: мол, жил с ней, обеспечивал, теперь сам без дохода, здоровье не то. Попросил взыскивать содержание.
Валентина слушала, будто это кто-то другой. Зал маленький, люди близко. Женщина рядом шепнула:
— Наоборот бывает, а вот так — первый раз вижу.
Судья подняла глаза:
— Что скажете по существу?
Валентина вдохнула.
— По существу? Он здоров. Работает на рынке, торгует. Деньги есть. Просто… привык брать. Ему не жалко унижаться, а мне жалко слушать.
Судья кивнула, сказала, что заседание переносится для проверки сведений. Всё.
На выходе он догнал её на лестнице.
— Думаешь, победишь? Там законы, а не эмоции. Ты пойми, теперь я тоже могу потребовать.
— Требуй. Только не у меня.
— Глупая ты.
— Может, — ответила она, и вышла на улицу.
Дома снова борщ. Остывший, густой. Хотела вылить, но налила. Телефон звякнул — соседка.
— Видела твоего. В магазине. Ходит довольный, всем рассказывает, что ты теперь его содержать будешь.
Валентина молча положила трубку. Потом позвонила дочери.
— Мам… не бери в голову, — сказала та. — Папа всегда был с причудами.
— Это не причуда, — ответила Валентина, — это маленькая месть.
Дочь замолчала, потом перевела разговор на внуков. Валентина слушала вполуха. Смотрела в окно — мокрый асфальт отражал фонари, хлопала форточка.
Через неделю пришла повестка. Суд назначен. Ночь перед — не спала. Утром оделась, заколола волосы, надела старое пальто. На улице — слякоть, промозглый холод. Возле остановки — очередь, все молчат.
В суде снова он. На этот раз с женщиной помоложе. Видно, та нервничала, старалась казаться уверенной. Когда судья спросила, кто она, та ответила:
— Гражданская жена.
Валентина непроизвольно улыбнулась. Судья посмотрела строго.
— Тише, пожалуйста.
Он опять говорил. Про усталость, боль в спине, несчастную старость. Говорил складно, будто репетировал. Потом протянул какие-то бумаги о своей «нетрудоспособности». Судья листала, брови сведены.
Когда дошла очередь до Валентины, она не знала, что сказать. Просто открыла свою папку. Там — всё: фото с моря, квитанции, чеки. Даже расписка о том, как он продал её машину и купил себе «для бизнеса» старенький фургон.
Судья долго смотрела. Он заёрзал.
— Это было по обоюдному согласию, — сказал.
— Нет, — сказала Валентина, — ты обещал вернуть.
Тишина. Судья отметила что-то. Потом сказала:
— В деле много нестыковок. Принесу решение позже.
Они вышли одновременно. На улице уже темнело. Мокрые листья липли к подошвам. Он подошёл ближе.
— Далеко пойдёшь?
— Смотря куда.
— Давай, Валя, закончим всё по-хорошему. Не хочется грязи.
— А ты уже начал, — сказала она. — Только не привык, что теперь не я молчу.
Он усмехнулся, полез в карман.
— У меня ещё козырь есть. Завтра узнаешь.
Сказал это тихо, почти буднично, и ушёл, не оглянувшись.
Дома тепло не держалось — батареи едва тёплые. С потолка капала вода из соседей сверху, ведро стояло в углу. Телевизор шептал новости, а Валентина лежала, не спала. Всё думала, что за “козырь”.
Под утро уснула на час, приснилось что-то странное: он сидит на их старой кухне, пьёт чай из её кружки, говорит: “Теперь ты мне должна”. Проснулась в холоде. Пошла к окну — серое небо, морось.
Позвонил сосед снизу:
— Валя, это не к тебе ли опять приходил какой-то мужик вечером? Вроде твой бывший.
— Да нет, я не видела. А что?
— Да просто к двери постучал. Стоял, потом ушёл. В руках пакет какой-то.
Она присела на стул. Пакет. Какой пакет? Смотрела на дверь, не моргая. Потом встала, подошла, включила свет в прихожей. Чисто. Только на коврике — след от мокрого ботинка.
Телефон завибрировал — сообщение:
*“Будет сюрприз. Завтра на заседании.”*
Она выключила экран. Села на кровать, долго смотрела в одну точку.
В кухне гудела машинка, бельё крутилась в барабане. Скрипнула дверь. Где-то наверху залаяла собака.
Валентина взяла старую папку, открыла. Там лежала копия одного документа, который он не должен был видеть. Её взгляд скользнул по строчкам — и вдруг замер. Внизу подпись. Его подпись. Но дата — уже после развода.
Она аккуратно сложила лист, положила обратно. В доме стало так тихо, что слышно, как из крана капает.
За окном хлопнула форточка.
Валентина встала, подошла к телефону, открыла контакты и нашла юриста.
— Алло. Это Валентина Степановна. Мне нужно, чтобы завтра вы пришли со мной. Да, срочно.
Положила трубку, выдохнула, посмотрела на окно. На стекле отражалась она — усталая, но уже не такая растерянная.
В этот момент дверной замок тихо щёлкнул.
Она замерла.
Кто-то вставил ключ, повернул. Медленно.
Валентина шагнула к двери.
Щелчок застёжки, скрип. Дверь приоткрылась.
— Валя, ты дома? — услышала знакомый голос.
— Что тебе нужно? — спросила она.
— Поговорить. Одну минуту. Про документы.
Она не двинулась. Сзади гулко стукнула стиральная машина, замерла на отжиме.
Он вошёл на полшага, в руке — тот самый пакет.
— Лучше ты сама посмотришь. Потом поздно жалеть будет.
На его лице мелькнула тень чего-то похожего на торжество.
Она сделала шаг вперёд.
— Что там? —
Он протянул пакет ей. — Это про твою квартиру, Валя.
Она медленно взяла свёрток, почувствовала, как внутри что-то шевелится — скорее не страх, а усталость, но острая, как ледяная вода.
Она открыла пакет — и выронила.
На пол полетели распечатки, фотографии, копии бумаг — и сверху красным маркером крупно выведено: *“Дарственная отменена”*.
Он стоял напротив, чуть ухмыляясь:
— Ну что, поговорим?
Валентина стояла, глядя на бумаги, пока не перестали дрожать пальцы. Воздух будто сгустился.
Он всё так же стоял в дверях.
— Я предупреждал, — сказал спокойно. — Хочешь отнять у человека дом — будь готова потерять свой.
Она наклонилась, собрала бумаги в кучу.
— Это подделка, — тихо сказала.
— Докажи.
Он отвернулся, будто устал.
— Я не хотел ссориться, честно. Но ты сама решила идти до конца. Ну вот, теперь — по-честному.
Он ушёл, дверь хлопнула, и в тишине остался запах сырой одежды. В стиральной машине что-то глухо постучало, как будто барабан сбился.
***
На утро она не завтракала. В автобусе трясло, за окнами серел гололёд, люди молчали.
Юрист — молодая женщина — ждала у суда.
— Вы уверены, что он мог такое провернуть?
— Уверена, — ответила Валентина.
— Тогда будем показывать всё. Только спокойно.
Он пришёл последним, с тем же пакетом. Вид, как у человека, который выиграл заранее.
— Ну что, Валя, узнаешь? — сказал глухо.
— Позже, — ответила она и прошла в зал.
Судья открыла заседание. Бумаги зашуршали, воздух сухой, никто не кашлял. Он опять произносил свои выверенные слова: “без средств”, “нет дохода”, “честно жил с женщиной, которая теперь хочет выгнать его ни с чем”.
Юрист осторожно поднялась.
— Госпожа судья, прошу обратить внимание на подлинность представленных документов по квартире. Мы подали запрос в регпалату. Ответ пришёл сегодня утром.
В зале кто-то шепнул. Судья попросила принести конверт.
Он замер, немного побледнел.
Документ был короткий.
Регистрация отмены дарственной не подтверждена. Подпись — копия.
Судья подняла глаза:
— Господин Самойлов, вы можете объяснить, откуда у вас этот экземпляр?
Он опустил руки, сказал после паузы:
— Мне передали. Через знакомого юриста. Я думал, всё законно.
Валентина смотрела прямо на него. Без злости — просто смотрела.
Судья продолжила:
— В связи с фальсификацией документов суд приостанавливает рассмотрение вашего иска и направляет материалы в отдельное производство.
Он хотел что-то сказать, но не успел. Зал загудел, секретарь прошёл с папками, дверь хлопнула.
***
На улице ветер. Валентина натянула шарф, тихо сказала:
— Всё.
Юрист кивнула.
— Почти. Он теперь может жаловаться, но, думаю, не станет. Ему уже этого хватило.
Она пошла домой пешком. Снег валил редкий, мокрый. Мимо лавок, дворов, людей, тащивших пакеты. Всё казалось обыденным, как будто ничего не было.
Но дома было не тихо. В прихожей лежала записка:
*“Позвони, пока не поздно.”*
Не телефон, а настенная трубка с проводом, старенький номер. Валентина постояла, потом сняла трубку, набрала его — не из любопытства, а чтобы закончить.
— Валя? — голос был усталый, будто выжатый.
— Что?
— Я… не хотел тебе зла. Серьёзно. Просто… так вышло.
— А как это “так”? — спросила. — Подделать бумаги? Подать на алименты?
— Я думал испугать. Чтобы ты… вспомнила, как раньше.
Она замолчала.
— У тебя есть кто-то, — сказала наконец. — Зачем тебе всё это?
— Она не ты. — Он усмехнулся. — С ней пусто.
— А со мной было тяжело, да?
— Но живо.
Она повесила трубку.
***
Через неделю суд вынес окончательное решение: в иске Самойлову отказать. На неё снизошло не облегчение — просто стало спокойно.
Дочь позвонила:
— Мам, всё хорошо?
— Да. Только устала.
Днём пошла по магазинам — за хлебом, за крупой. Под ногами грязный снег, на ступеньках скользко. В очереди в аптеке встретила его новую — ту женщину с суда. Та стояла, опустив голову.
— Он уехал, — тихо сказала она. — К сестре. Говорит, больше не вернётся.
Валентина кивнула. Ничего не ответила. Просто вышла.
***
Дома пахло свежим хлебом. Она открыла окно, впустила холод. На столе — папка, все бумаги сложены. Аккуратно положила сверху распечатку судебного решения.
Телефон снова мигнул — сообщение от неизвестного номера:
*“Ты победила. Но это ещё не всё.”*
Она посмотрела несколько секунд, не удаляя.
Потом выключила звук, поставила чайник и села у окна.
На улице валил снег, редкий и тихий. Под фонарём кто-то стоял — длинная серая куртка, капюшон.
Фигура двинулась к подъезду.
Валентина встала, машинально поискала взглядом ключи, но застыла — в замке что-то скрипнуло, будто вставили ключ.
Тихо, с натяжкой.
Дверь начала открываться.
Где-то в глубине квартиры щёлкнула машинка — отжала бельё, гул прошёл по трубам.
Валентина пошла к двери.
— Кто там?
Ответа не было. Только дыхание за дверью — глухое, неровное, как у человека, который колеблется.
— Уходи, — сказала она. — Хватит уже.
Пауза. Потом:
— Не могу. Надо сказать. — Голос его. Сорванный, еле слышный.
Она была готова ко всему. К слезам, к извинениям, даже к угрозам.
Но не к тому, что он шагнёт внутрь, опустит пакет на пол и скажет хрипло:
— Тут не только про квартиру. Тут всё про тебя… и про моё дело.
Она не поняла сразу.
— Что за дело?
— Посмотри.
Он открыл пакет. Папка старая, потрёпанная. Внутри — медицинские справки, фотографии, письма.
— Это что?
— Справка о диагнозе, — сказал он. — Рак. Последняя стадия.
Он чуть улыбнулся, как будто не себе.
— Я врал про здоровье. А теперь уже… не важно. Но ты не думай — я не из-за этого всё затеял. Просто боялся остаться ни при чём.
Валентина прижала ладонь к столешнице, чтобы не пошатнуться.
Он сел прямо на стул у двери.
— Прости, что так вышло. Только, Валя, одно тем более — квартира останется тебе. Я документ настоящий сделал, там нотариус всё верно.
Она стояла, не двигаясь.
— Почему говоришь сейчас?
— Потому что… поздно для грязи, а рано умирать одному.
Он поднял глаза. Те самые, что раньше раздражали своей уверенностью. А теперь — пустые.
— Вот хотел, понимаешь, доказать, что я чего-то стою. А теперь понял, что всё наоборот.
Она ничего не сказала. Только подошла, забрала пакет.
Он поднялся, кашлянул.
— Уйду. Не бойся, не буду мешать. Только спасибо, что слушаешь.
Когда дверь закрылась, Валентина стояла долго. Потом подошла к окну — фигура внизу уже уходила к улице.
Снег падал густо, лампы мигали. Она наложила себе остывший борщ, поставила рядом чашку чая. Села, ела медленно. Всё казалось — наконец просто.
Телефон ещё раз мигнул. На экране — новое сообщение, не от него:
*“Документы, что приносил, нужно отдать в суд. Мы ищем тех, кто оформил подделку.”*
Она опустила ложку, посмотрела в окно.
Ни его, ни следов уже не было. Только холод и тишина.
А где-то в глубине — странное чувство: будто история ещё не закончилась.
Она встала, убрала миску, выключила свет.
В темноте кухня дышала привычным теплом, стиральная машинка гудела в ванной, а за окном снег наконец лёг сплошным ковром.
Конец.***
