СМС пришло в 00:01. На экране телефона сменилась дата. 11 июня. Восемнадцать.
Из гостиной доносился сдержанный смех и звон бокалов — мама и папа готовили утренний сюрприз. Я улыбнулась в темноте, чувствуя сладкую тяжесть ожидания. Сегодня всё должно было измениться.
Телефон завибрировал снова. Я потянулась, предвкушая поздравление от подруги. Экран вспыхнул, ослепляя.
Папа.
«Алина. С днём рождения. Теперь ты взрослая, и я должен сказать. Я не твой биологический отец. Всё, что я чувствую к тебе — правда. Но и это — тоже правда. Прости меня. Папа».
Я перечитала. Медленно. По слогам. «Я не твой отец». Слова не складывались в смысл, они были кусками стекла, режущими глаза.
Гостиная замолчала. Будто они за стеной прочитали это вместе со мной. Потом послышался шёпот, резкий, испуганный. Шаги. Они уже знали. Они знали, что он это сделал.
Я не плакала. Я сжала телефон так, что треснул пластик чехла. Потом встала и подошла к зеркалу. В темноте моё лицо было бледным пятном. Его лицо. Всегда говорили — вылитый папа. Те же брови, тот же упрямый подбородок. Ложь. Сплошная, восемнадцатилетняя ложь, в которую я верила каждую секунду.
Дверь в мою комнату приоткрылась. На пороге стояла мама, за ней — его тень.
— Алиночка… — её голос дрожал.
Я не обернулась. Глядела в своё отражение, в эти чужие, обманные черты.
— Это правда? — спросила я стеклянным тоном, который услышала впервые.
Тишина за моей спиной была громче любого крика.
Завтрак с шампанским не состоялся. Мы сидели на кухне — мама, он и я. Между нами на столе лежал мой телефон с открытым сообщением.
— Почему? — спросила я, глядя на него впервые с тех пор, как прочитала СМС. — Почему так? По смс? В мой день рождения?
Он не смотрел на меня. Уставился на свои руки, сцепленные в белый узел.
— Я не мог больше… носить это. Думал, если скажу при лице, ты… ты посмотришь на меня так, что я умру. А так… у тебя было время прийти в себя.
— Прийти в себя? — я засмеялась, и смех прозвучал как лай. — Ты стучал мне в дверь каждую ночь, когда мне снились кошмары. Держал за руку у зубного. А правду о том, кто я, ты решил прислать текстом. Как спам. Как рекламу кредита.
Он сжался, будто от удара.
— Я не знал, как иначе.
— внушительный, всё это время знал? Всё восемнадцать лет?
Он кивнул, не поднимая головы.
Мама тихо заплакала.
— Перестань, Алён. Он же любит тебя…
— Молчи! — крикнула я так, что она вздрогнула. — Вы оба лгали. Каждый день. Когда я писала в анкетах «отец — Сергей Петрович». Когда рассказывала друзьям, как мы похожи. Вы смотрели на это и молчали.
Правду вытягивали клещами. По кускам, со слезами и долгими паузами.
История была старой и пошлой. Молодая мама, красавец-начальник Игорь, женатый, с деньгами. Обещания, любовь, беременность. А потом — полное исчезновение. Заблокированные номера, холод в глазах коллег. Она осталась одна в маленьком городе, где все всё знали.
И тут появился Сергей. Друг её старшего брата. Тихий, влюблённый в неё со школы. Он всё знал и всё равно предложил — выйти за него. Дать ребёнку его фамилию. Дать шанс.
— Я думала, это ненадолго, — шептала мама. — Потом влюбилась. По-настоящему. А сказать тебе… Как сказать ребёнку, что папа — не папа?
— А он? — я ткнула пальцем в сторону Сергея. — Ему не больно было слышать, как я зову его папой, зная, что это не так?
— Больно, — хрипло сказал он. — И радостно. Потому что для меня это было самым главным словом на свете. Потому что я им стал. На самом деле.
Я смотрела на них и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Они построили мне идеальный мир из самой лучшей лжи. И я жила в нём, счастливая дура.
Я не разговаривала с ними неделю. Переехала жить к бабушке. Но мысли не отпускали.
Я вспоминала. Как он носил меня на шее. Как учил плавать, отпуская руку на глубоком месте. «Я рядом, я не дам утонуть». Как сидел со мной ночами над проектом по физике, хотя сам её ненавидел. Как плакал, когда я в десять лет попала в больницу с аппендицитом.
Это была не игра. Это нельзя было играть восемнадцать лет без перерыва. В его любви не было фальши. В этом я была уверена. А в факте крови — да. Он подтвердил.
Однажды вечером он пришёл к бабушке. Стоял под дверью, не решаясь позвонить. Я увидела его в окно — согбенного, постаревшего за эти дни.
— Впусти его, — сказала бабушка. — Поговори. Хоть пни, но выслушай.
Я вышла в подъезд. Он вздрогнул.
— Я не за прощением, — быстро сказал он. — Я… хочу объяснить тот смс. Это была не трусость. Хотя да, была и она. Это был… крик. Я столько лет боялся, что ты узнаешь и отвернёшься. Что всё кончится. А потом увидел тебя взрослую за ужином… и понял, что ворую. Ворую у тебя право знать. И у себя — право дышать без этой каменной плиты на груди. Я выбрал самый плохой способ. Самый подлый. Просто… других у меня не было. Я не умел.
Он говорил тихо, без пафоса. И впервые смотрел мне прямо в глаза. В них была та же боль, что и во мне. Это не оправдывало его. Но это делало его человечным. Слабым. Таким же сломленным этой ложью, как и я.
Во мне что-то дрогнуло. Лёд тронулся.
Надежда — штука хрупкая. Её разбило 2. сообщение. С незнакомого номера.
«Алина, я — Наталья, жена твоего отца Игоря. Он всё знает о тебе. Хочет встретиться. Сергей всё это время был в курсе, даже деньги на тебя получал. Всё — сделка. Приходи завтра в кафе на Вокзальной, 14:00. Узнаешь правду».
Я показала смс Сергею. Его лицо исказилось от отвращения.
— Деньги? Какие деньги? Мы с твоей мамой на две зарплаты жили! Это ложь!
— А то, что ты мне написал — правда? — холодно спросила я. — В чём мне верить, папа? В твоём ночном смс или в её дневном?
Он побледнел.
— Приди со мной. Поедем вместе. Я всё ей скажу в лицо.
— Нет. Я поеду одна.
Я поехала. Не из-за Игоря. Из-за правды. Наталья оказалась сухой, злой женщиной с глазами-щелочками.
— И что, — сказала она без приветствий. — Похожа. Жаль.
— Где Игорь?
— Его не будет. Он не знает о нашей встрече. И о тебе — знает, но не хочет знать. Это я хочу, чтобы ты знала. Твоя мать, шлюха, а твой «папа», подкаблучник, который за мой счёт ребёнка чужого растил. Я платила ему, чтобы он молчал и не лез к Игорю с тобой. А теперь ты взрослая, и платежи прекращаются. Всё. Свободна.
Я слушала и чувствовала, как нарастает не ярость, а леденящая ясность. Она лгала. Часть — наверное. Но в её лжи была та же правда, что и в смс от Сергея — все эти люди играли в какую-то ужасную игру, где я была пешкой. Призом. Позором. Кем угодно, но не человеком.
Я встала.
— Спасибо за информацию, — сказала я ровно. — Передам отцу. Сергею. Ему будет интересно услышать про ваши платежи, которых не было.
Её уверенность дрогнула.
— Он тебе не отец!
— А вы мне кто? — я наклонилась к ней., Вы, просто злая, несчастная женщина, которая мстит ребёнку за измену мужа двадцатилетней давности. Удачи вам с этим.
Я вышла из кафе и сперва позвонила Сергею.
— Она сказала, что платила тебе, — без предисловий. — Что ты молчал за деньги.
На том конце задышали. Потом он сказал, отчеканивая каждое слово:
— Никто. Никогда. Не платил мне ни копейки за мою дочь. Я готов пройти любой детектор лжи. Съездить к ней и сказать это в глаза. Прямо сейчас.
В его голосе не было страха. Была ярость. Чистая, праведная ярость за меня. И в этот момент что-то щёлкнуло.
— Не надо, — сказала я. — Я верю тебе.
— Почему? — его голос задрожал.
— Потому что ты единственный, кто за всё это время извинился. Кто признался, даже сделав это ужасно. Она — нет. Он — тоже. Вы все лгали. Но ты — единственный, кому было за это стыдно.
Я поехала домой. К нашему дому. Мама открыла дверь, испуганная, заплаканная.
— Я знаю, — сказала я. — Про эту женщину. Она врёт про деньги.
— А как… как ты?
— Устала, — честно призналась я. — Устала от вашей общей лжи. Но ещё больше устала злиться.
Мы сидели втроём в гостиной. Той самой, откуда я слышала их смех в ту ночь.
— Что будем делать? — спросила я.
Они переглянулись.
— Что захочешь ты, — сказал Сергей. — Если захочешь найти его… мы поможем. Если захочешь забыть — забудем. Если захочешь уйти… — его голос сорвался.
— Я не хочу его искать, — сказала я. И уходить, не хочу. Я хочу понять одно. Для вас я кто сейчас? Все эти годы я была «не родной дочерью Сергея». А сейчас, после всего, я кто?
Мама заплакала. Сергей встал, подошёл, опустился передо мной на колени. По-старомодному. Неловко.
— Ты — моя дочь. Единственная. Кровная — в самом главном смысле. В смысле любви. Всё остальное — пыль. Если ты дашь мне шанс… я буду доказывать это каждый день до конца жизни.
Он смотрел на меня, и в его глазах не было лжи. Только мольба и та самая, знакомая с детства, безусловная любовь. В этом был мой главный приз. Право назвать эту любовь настоящей, несмотря ни на что.
Я попросила их собрать все документы — своё свидетельство о рождении, их свидетельство о браке, всё, что есть. Разложила на столе.
— Вот наша официальная история, — сказала я. Здесь написано, что я, ваша дочь. И это — единственный документ, который для меня имеет значение. Всё остальное — разговоры.
Потом я взяла свой паспорт. Посмотрела на графу «отец».
— Я хочу это оставить. Сергея Петровича. Навсегда. Не потому, что обязана. Потому что хочу. Хочу, чтобы даже в паспорте была правда. Моя правда. О том, кто мой отец на самом деле.
Они молчали. Потом Сергей закрыл лицо руками, и его плечи задрожали. Мама обняла его, потом меня. Мы сидели так, трое, сплетённые в один узел. Не крови, выбора.
В мой девятнадцатый день рождения мы снова пили шампанское за завтраком. Без лжи за спиной. Я подняла тост.
— За нас. За тех, кого мы выбираем.
Мы чокнулись. Потом Сергей, мой папа, достал из кармана маленькую коробочку.
— Это не искупление, — сказал он. Это, память. О том дне, когда я стал твоим отцом официально. И о том дне, когда ты подтвердила это.
В коробочке лежал простой серебряный браслет. На внутренней стороне была гравировка: «Алина Сергеевна. Навсегда».
Я надела его. Он сидел на запястье идеально, как будто был там всегда.
— Спасибо, папа.
— Нет, — он кивнул головой, и глаза его блестели. — Это я говорю тебе спасибо. За то, что осталась моей дочерью.
Я вышла на балкон. Браслет холодком касался кожи. Где-то там был человек по имени Игорь, чья кровь текла во мне. И была злая женщина, ненавидящая меня за своё прошлое. Но они были не здесь. Они были нигде. А здесь, за стеклом, смеялись мои родители. Те, которые когда-то соврали от страха. И те, которые получили второй шанс и больше не соврут никогда.
Я потрогала гравировку. «Навсегда». Хорошее слово. Твёрдое. Как этот браслет. Как решение, которое я приняла. И от которого мне было спокойно.
