В тот вечер Лидия Петровна как раз достала с антресолей старый гжельский сервиз. Дочка Люда с зятем обещали приехать в воскресенье, внучку показать. Месяц не виделись, соскучилась. Сервиз этот ещё от мамы остался, по праздникам только доставали. Чашки тонкие, с синими узорами, на свет просвечивают. Она каждую протерла, поставила на кружевную салфетку. Пусть полюбуются.
Николаич на кухню зашел, глянул на сервиз, усмехнулся:
— Опять своих ждешь? Приедут, наедятся, посуду побьют и уедут. А тебе неделю убираться.
— Ты бы помолчал, — негромко ответила Лидия Петровна. — Не твои, не жалей.
Николаич, Геннадий Николаевич, жил с ней уже пятый год. Сошлись, когда оба на пенсию вышли. Ей одиноко было после смерти мужа, ему — после развода. Жили тихо: он в своей комнате с телевизором, она в своей с вязанием. Пенсии у каждого свои, продукты покупали по очереди, коммуналку делили пополам. Вроде договорились: никого не обременять.
Только последнее время Николаич стал разговоры заводить. То дочь её Люду попрекал, приезжают редко, то внучку, шумная, то зятя— руки не из того места. А неделю назад вообще ляпнул: «Ты бы, Лида, подумала, кому квартира достанется. Нам бы с тобой спокойно дожить, а не на чужих внуков искать».
Она тогда промолчала. Обидно стало до слез. Какая она ему чужая? Люда, дочь родная, внучка, кровинка.
В субботу утром позвонила Люда, голос уставший:
— Мам, у нас труба лопнула, соседей залили. На ремонт собирать надо, а у нас и так кредит за машину. Может, ты немножко поможешь? Тысяч тридцать? До зарплаты только дотянуть.
Лидия Петровна сразу за сердце схватилась. Тридцать тысяч — полпенсии. Накопления были, на похороны откладывала, но там немного. Свои-то похороны она на дочь вешать не хотела, вот и откладывала по тысяче с каждой пенсии. Десять лет копила. Но дочь же родная, внучка. Девочка в школу пойдет, форма нужна, учебники.
— Хорошо, Люда, — сказала она. — Я сниму, привезу.
Николаич в комнате сидел, телевизор смотрел. Но дверь открыта была, он все слышал.
Вечером он за ужином молчал. Лидия Петровна борщ налила, котлеты разогрела. Он ложку отодвинул.
— Чего не ешь? — спросила она.
— Аппетита нет, — буркнул. — Думаю, как мы дальше жить будем.
— А что? Он посмотрел на неё тяжело:
— Ты свои деньги на детей тратишь. А кто коммуналку платить будет? Кто за свет платить будет? У меня пенсия маленькая, я еле на себя тяну.
— Так я и не прошу, — удивилась Лидия Петровна. — Я со своих отдаю. Ты тут при чем?
Николаич встал из-за стола, прошел к выключателю и щелкнул им. Кухня погрузилась в темноту. Только свет из коридора падал полоской на пол.
— А при том, — сказал он в темноте. — Ты сейчас тридцать тысяч отдашь, через месяц ещё попросят. А я за твой свет плати, за твою воду. Ты тут хозяйка, а я кто? Квартира твоя, ты и крутись. Только я в этой квартире живу. И свет мне нужен. А за твоих детей я платить не буду. Ты поняла?
Лидия Петровна застыла с ложкой в руке. В груди похолодело, руки задрожали. Она хотела ответить, но голос пропал. Только ком в горле встал, дышать больно.
— Включи свет, — тихо сказала она.
— А ты подумай сначала, — ответил Николаич и ушел в свою комнату. Дверь закрыл.
Она сидела в темноте долго. Потом встала, нащупала выключатель, зажгла свет. Руки тряслись так, что чашка с недопитым чаем звякнула о блюдце. Гжельский сервиз стоял на салфетке, синий узор переливался под лампой.
Она аккуратно собрала посуду, завернула каждую чашку в газету и убрала обратно на антресоли. Зачем она его доставала? Для кого?
Ночью не спала. Лежала, смотрела в потолок и вспоминала, как Николаич год назад просил у неё деньги на новые очки. Она дала, не думая. Потом на куртку занимал — отдал через три месяца. Потом на лекарства. Своих-то вечно не хватало. Она не жалела, люди же рядом живут, надо помогать.
А теперь он свет выключил.
Утром она встала рано. Собрала сумку, положила паспорт, сберкнижку, смену белья. Николаич вышел на кухню, когда она чай пила. Молча налил себе, сел напротив. Будто ничего не было.
— Я к нотариусу схожу сегодня, — спокойно сказала Лидия Петровна. — Завещание переписать.
Он ложку опустил.
— Зачем?
— А затем, — она отодвинула чашку. — Чтобы ты знал: квартира дочери останется. И внучке. А ты в ней только жилец. Пока я жива — живешь. А как меня не станет — иди куда хочешь.
Николаич побагровел.
— Ты что мелешь? Пять лет вместе, а я кто?
— А ты вчера сказал, — ответила Лидия Петровна. — Не твои дети, не твоя внучка. Вот и квартира не твоя. И сервиз не твой. И чай этот я за свой покупала. Так что пей и радуйся, пока наливаю.
Она встала, оделась и ушла. Ноги дрожали, когда спускалась по лестнице. В подъезде пахло сыростью, краска на батареях облупилась, лифт опять не работал. Всё как обычно, родное, привычное. Только внутри что-то перевернулось.
У нотариуса просидела два часа. Объяснила, что хочет оставить всё дочери и внучке в равных долях. Нотариус, женщина в очках с толстыми линзами, спросила про сожителя. Лидия Петровна покачала головой:
— Он только живет. Никаких прав не имеет.
Домой вернулась к вечеру. Николаич сидел на кухне, пил чай с её вареньем. Увидел, отвернулся.
— Ну что, сходила? — спросил в стену.
— Сходила.
— И что теперь?
— А ничего, — она разделась, прошла в свою комнату. — Живи пока. Только знай: чужих детей нет. И чужих внуков нет. А свет выключать больше не надо. Я теперь за него сама платить буду. Отдельно. Своими деньгами. За себя и за тех, кого ты чужими назвал.
Она закрыла дверь. Села у окна, где на подоконнике стояла герань, мамина ещё, старая, но цвела каждый год. За окном смеркалось, в соседнем доме зажигались окна. Там люди ужинали, смотрели телевизор, ругались и мирились.
Вечером позвонила Люда:
— Мам, ты как? Мы завтра приедем часам к двум. Я пирожков с капустой напеку.
Лидия Петровна улыбнулась в трубку:
— Приезжайте, дочка. Я сервиз достану. Тот самый, гжельский. Внучку берите, конечно. Соскучилась я.
Она положила трубку и долго сидела в тишине. Слышно было, как Николаич в своей комнате телевизор переключает, каналы ищет. Свет горел везде: и в коридоре, и на кухне, и у него. Ярко, спокойно, ровно.
Больше он свет не выключал.
