Даже в первую брачную ночь Кира не могла перестать думать о том парне.
— Может ты просто не хочешь? Устала? Я пойму, — Саша остановил на мгновение «старания» и посмотрел в лицо новоиспечённой жены.
— Да как-то вымоталась… Столько впечатлений. Но я хочу! Продолжим…
И Кира, принимая ласки теперь уже мужа, старалась отогнать видение того цыгана по имени Роман. Но не могла. Его чёрный горящий взгляд, протянутые руки, красное пятно на рубашке… Этот образ появлялся внезапно, между прикосновениями мужа — как резкий порыв ветра, как внезапный снег посреди лета. От него несло холодом и могилой, и всем тем, что нельзя постичь…
«Только бы не приснился» — подумала Кира с содроганием, откидываясь на подушку. Ещё минуту и она провалится в сон.
Утром того дня их свадебный кортеж выехал из деревни, оставляя за собой клубы пыли. Впереди — райцентр, загс, новая жизнь. В старенькой «Волге» сидела Кира, прижавшись к окну. Она была не местная, и эти края казались ей то ли сказкой, то ли старинной песней — холмы, перелески, редкие избы, словно забытые временем.
Опущенное стекло пропускало теплый ветер, запах травы и чего-то далекого, неуловимого. Рядом с ней сидел жених Саша, счастливый и немного взволнованный, и тут же, у другого окна — его прабабушка, Агафья Степановна, маленькая, сморщенная, с бесцветными глазами, утонувшими в складках морщин.
Радио играло что-то бодрое, почти свадебное, но вдруг сигнал пропал, хрип, треск, и на мгновение воцарилась тишина.
И тогда Кира услышала странный звук вне машины.
Из лесочка, мелькавшего за обочиной, донесся звон — будто бубенцы, веселые, озорные, словно кто-то скакал там невидимый. И топот лошади.
— Ой, слышите? — удивилась Кира, обернувшись. — Бубенцы!
Саша тоже полез к окну, друг с переднего сиденья высунул голову из машины. Водитель, сбавив скорость, стал высматривать невидимого наездника по другую сторону. Только Агафья Степановна не шелохнулась и с усмешкой наблюдала за молодёжью.
— Можете не высматривать, — сказала она спокойно. — Это Роман ищет свою невесту.
— Кто? — хором удивились молодые.
Старуха повернулась к ним, и в ее глазах вспыхнули искорки давней истории.
— Его в этом месте убили. Сгинул молодым и красивым. А теперь, когда свадьба проезжает — бубенцы его слышны. Вот уже лет семьдесят, а то и восемьдесят. И хорошо, если бубенцы одни, а то ведь и сам может выскочить.
Машина покатила дальше, бубенцы оставались позади, а Агафья Степановна, глядя в окно на мелькающие деревья, начала рассказ — о цыгане Романе и о девушке, которую он любил.
Художник А.М. Шилов
— Вот вы, молодежь, все говорите: любовь… любовь… так просто, ровно это конфетка какая или платье нарядное. Ан нет, настоящая любовь — так она редко кому кажется. А и покажется, так тот человек и сам не рад… Почему спрашиваете? А вот слушайте.
Жила в нашей деревеньке семья большая — дом — полная чаша. Крепко они на ногах стояли, и себя кормили, и работников держали, да и сами были не из ленивых. Детей у них было шестеро: пять сыновей, да одна девчоночка. Уж такая зазноба росла — румяная, ясноглазая, словно маков цвет среди ржи. И умнюшечка была, и людям на поглядку. Одна радость от неё родителям и братьям. Звали её Марусей.
Братья в ней души не чаяли: кто с рынка ей гостинец привезёт, кто орехов мешочек припрячет, кто куклу для Маруськи состряпает. Берегли её пуще глаза, никому в обиду не давали. А она им в ответ тоже лаской отвечала — то одному рубаху починит, то другому водицы студёной подаст, то третьему чистое полотенце приготовит. Одним словом — душа семьи была, всеобщая любимица.
Шли годы — не заметили, как девочка выросла. Уж и Маруся в невестин возраст вошла. Женихи так и вьются под окнами — хоть сейчас бери любого! Да только Марусе никто не по сердцу. А братья и рады — пусть сестра не спешит, пусть с выбором не торопится. Да и самим им веселье — гонять назойливых ухажёров. Только и слышно по вечерам, как смеётся молодёжь, да шутит над незадачливыми женихами.
Как-то раз у нашей деревни цыганский табор раскинулся. Шатры пестрые, костры дымные, скрипки так жалостно плачут — сердце само из груди выскакивает. Ну, как тут устоять? Позвала Маруся подружек — пойдем, мол, погадаем!
Входили девки в шатер по одной — кто смело, а кто дрожит, как осиновый лист. Выходили — кто хохочет, кто бледный, как мел. А иные — так и вовсе слезы рукавом утирают.
Пришла очередь Маруси. Переступила порог — темнота, дым коромыслом, а посредине цыганка старая, как сама земля, сидит. Трубку курит, глаза — два уголька во тьме.
Только взглянула на Марусю — и рукой махнула:
— Уходи, красавица. Тебе я ничего не скажу.
— Как так?! — вспыхнула Маруся. — Всех приняла, а меня гонишь?
Цыганка молчит, дым пускает.
Тут уж Марусю злость взяла.
— Не уйду! — крикнула. — Братьев позову — проучат и тебя, и табор ваш. Узнаешь, как меня обижать!
Цыганка подняла на нее чёрные глаза, полоснула Марусю взглядом, как лезвием, и сказала:
— Только выйдешь ты из шатра — как судьбу свою встретишь. Любовь такую найдешь, что все позавидуют. Да только счастья не будет. Найдешь — и потеряешь. Каждый год — как лист осенний — будешь терять. Пока не умрешь. А умрешь… ой, не скоро, дитя мое. Не скоро…
Испугалась Маруся — выскочила из шатра, да прямо в объятия к молодому цыгану угодила. Чуть не сбила с ног, да сама бы упала, кабы не его руки — крепкие, как корни векового дуба.
Вскинула глаза — а перед ней парень статный: кудри чернее ночи, глаза будто угли в печи горят. Замерли оба — он от неожиданности, она от внезапного жара в груди.
— Прости, красавица, — усмехнулся цыган, но рук не разнимал.
А Маруся и слова вымолвить не может, только губами пришлепывает.
Вот так и познакомились. Разговорились по дороге к деревне: он шутками да прибаутками её смешил, она — то краснела, то смеялась звонко. Подружки то шушукались сзади, то вперёд убегали — братьям вести нести.
Как подошли к дому — а там братья у ворот стоят, будто грозовая туча сошла с неба. Успели уже им доложить. Игнат, старший, шагнул вперёд:
— Марш в избу! — рявкнул Марусе.
Не посмела ослушаться — юркнула в сени, как зайчишка в кусты. А братья цыгана плотным кольцом обступили.
— Запомни, цыганёнок, — прошипел Игнат, — дорогу сюда забывай. А не то…
Не договорил — только кулак о другую ладонь размял. Плюнул молодой цыган, развернулся — но не трусливо, а с достоинством. Ушёл, но всем видом показал, что это не конец.
А в избе братья, как волки, на Марусю накинулись:
— Ну-ка, признавайся, что за похабство у тебя с этим бродягой было?!
Дрожала Маруся, но собралась с духом:
— Романом зовут! Люблю его! За него замуж пойду! А не дадите — либо руки на себя наложу, либо с табором ночью сбегу!
Братья остолбенели. Никогда сестра так с ними не говорила… А в глазах у неё горел тот самый судьбоносный огонь — что и предсказала старая ворожея. И ясно им стало, что против такой любви ни они, ни отцовский запрет не устоят. А уж цыганская любовь и вовсе как степной пожар: попробуй потуши — сам сгоришь…
Видели братья — не отступится Маруся. Стали отговаривать:
— Да что ты в этом бродяге нашла? Ни кола ни двора, по миру скитается!
— А мне его чёрные кудри дороже злата-серебра! — вспыхнула девчонка. — Или за него, или век в девках сидеть!
Отступились братья. Шепнулись меж собой и решили хитростью взять. Позвали Романа на беседу, будто о свадьбе договариваться. Наказали:
— Приезжай один, по сумеркам, к окраине деревни. Лишние глаза нам не нужны.
Обрадовался цыган — не чуял беды. Запряг своего вороного коня, уздечку с колокольцами на него надел, в гриву алую ленту вплёл, и сам принарядился.
— Ну, братец, — шептал он коню, — сегодня судьбу свою обретём!
Только не суждено было сбыться мечте. Не доехал Роман до братьев. У самого лесочка догнал его выстрел в спину. Пуля прямо в сердце вонзилась. Но не упал Роман наземь — успел коню на ухо прошептать:
— Выноси меня, братец…
И обнял гриву, будто любимую.
А цыганский конь — это вам не деревенская кляча. Это дух вольный, кровь горячая. Верно служит, как собака, и никогда своего хозяина не бросит. Рванул вороной так, что искры из-под копыт полетели. Унёс хозяина в тёмный лес — только колокольцы печально звенели в ночи…
Разнеслась по табору чёрная весть — убили Романа. Конь его пропал без вести. Собрались цыгане в ту же ночь: свернули шатры, потушили костры. К утру от табора только пепелище да забытая трубка остались.
Прибежала Маруся на пустую поляну и сердце у неё оборвалось.
— Бросил он тебя, — сказали братья, — с табором ушёл. И не было никакой любви — одна девичья блажь.
Год прошёл — как сон тяжёлый. Сосватали Марусю за юнца из соседней деревни. В день свадьбы солнце слепило, колокола гудели. Маруся в венчальном наряде сидела в тарантасе белая, как смерть. Глаза —что те два уголька потухших, щёчки бледные и губы об улыбке давно забыли.
Тронулся тарантас. Проезжали мимо того самого лесочка, где Романа настигла пуля…
Вдруг услышала Маруся звон бубенцов и тут же из чащи вынесся вороной конь, а на нём — сам Роман. Рубаха в запёкшейся кр*ви, лицо — лунно-бледное, глаза горят не по-человечески ярко. Протягивает он руки к Марусе, хочет на седло к себе пересадить!
— Прыгай, любимая…
Всё ближе и ближе его руки к Марусе, вот уже и конь впритык к тарантасу чешет… Ещё мгновение и ухватится Роман за Марусин стан.
Вскрикнула Маруся от ужаса — и рухнула без памяти. Проехал мимо них Роман — и рассыпался, словно пыль, в солнечном мареве. Как и не было его на этой дороге.
Жених тем временем тоже глаза имел и всё видел. Перепугался он так, что вывалился из тарантаса и пополз на карачках в лес.
— Чур меня! Чур! — завопил он, пятясь к лесу. — Нам такая невеста не надь — к которой покойники сватаются!
Вернулась Маруся домой. Прошло ещё время и снова её сосватали. И снова Роман за ней из лесочка выехал…
В который раз уж сватали Марусю. На этот раз уже и караул оружейный приставили к молодым и приказали стрелять как только появится проклятый цыган. Только въехал свадебный кортеж в лесочек, как в утреннем тумане зазвенели бубенцы и звук тот приближался стремительно.
— Стоять! — закричал староста караула и замотал головой с выпученными от страха глазами. Ружьё своё туда-сюда тычет в туман.
А Маруся на этот раз всё для себя решила. Вскочила она на телеге и потянула руки в сторону цыганского звона.
— Романушка! — закричала она впервые за все эти годы, и голос её звенел, как те самые проклятые колокольчики, — забирай меня!
И вдруг, как из воздуха сотканный, материализовался около повозки мёртвый цыган на своём коне. Едва он руку протянул к Марусе, как та упала прямо в ого объятия, на ходу. Подхватил Роман свою любимую на лету, как пёрышко, и пришпорил коня, и рванул вороной в сторону леса, оставляя позади себя и пыль, и густой туман.
Охранники только глазами похлопали. Они даже выстрелить не успели.
Увёз свою любимую Роман. Куда — неизвестно. Пропала с тех пор Маруся. Да вот странность какая… Как только появляется на этой дороге свадебная процессия, так сразу и бубенцы цыганские рядом слышны. Всем, кто знает эту историю, жутко делается — авось и сам Роман, красивый молодой цыган, выскочит на дорогу и вновь потребует у людей свою Марусю…
Бабушка замолчала, откинулась на сиденье, и в машине вдруг стало очень тихо. Только мотор постукивал да ветер шелестел в приоткрытом окне. Все притихли, глядя в окна. За поворотом мелькнула река — широкая, спокойная, будто и не знает ничьей тоски. Перелески проплывали мимо пёстрые, ладные.
И почему-то каждому из них почудилось, что там, в глубине леса, у самой дороги, всё ещё стоит цыган Роман. Бледный, в окровавленной рубахе, а рядом его вороной конь нетерпеливо перебирает копытами, будто готов в любой момент сорваться в погоню за новой невестой…
Машина набрала скорость, лес остался позади. Но это чувство — будто кто-то незримо провожает их взглядом — не исчезло у Киры.
— Ну что, — нарушила молчание бабушка, — скоро на месте будем.
Она сказала это так просто, словно уже и забыла о только что рассказанной истории. Но никто не ответил. Все ещё были там, в той страшной сказке, что она рассказала. И, кажется, каждый втайне прислушивался — не зазвенят ли вдруг снова вдалеке цыганские бубенцы…
