Дарья сидела на кухне и резала лук.
Нож скользил по доске — тонко, ровно. Слёзы текли. От лука? Она давно не различала.
Валентина Петровна вошла без стука.
— Даша, ты не так режешь.
Голос мягкий. Это было хуже криков.
Дарья посмотрела на нож в руке. На доску. На идеально нарезанный лук, который сама готовила три года назад.
— Вот так, видишь?
Валентина Петровна взяла нож. Её руки были уверены. Холодны на ощупь, когда она протянула ей доску.
Дарья кивнула. Молча.
Мама работала на двух работах.
Дарье было пять, когда папа не пришёл с работы. Просто не пришёл. Потом пришла женщина в чёрном платье, попила кофе, и мама перестала улыбаться.
Но Дарье — дарила.
— Хочешь это платье?
— Мам, это дорого.
— Не его ли дело? — мама протягивала платье, и в её глазах была грусть, которую Дарья не понимала.
В двадцать три года Дарья не знала, что такое экономить.
На выставке он стоял один.
Высокий, щупленький, очки сползают на нос. Не её тип. Но когда она прошла мимо, он обернулся.
— Вы не подскажете… это Шишкин?
Она не знала. Никогда картины не учила.
— Точно Шишкин, — сказала она.
Он засмеялся. Громко, неловко. Очки немного ещё ниже съехали.
— Лучше бы вы мне правду сказали. Это Репин.
— Тогда зачем спрашивали?
Он улыбнулся. Смотрел на неё как на картину. Как на что-то, что не может испортиться.
Антон.
Через полгода он стоял на колене. В ресторане, где свет жёлтый, как мёд. На колене. С кольцом.
Дарья сказала да. Она думала, что говорит да жизни. Оказалось, говорит да квартире с тремя комнатами, где одна — его мамина, вторая — их, третья — общая.
На свадьбе Валентина Петровна подошла после регистрации.
— Дарья, я так рада. — Она обняла её. Пахла лавандой и стиральным порошком. — Ты будешь счастлива. Я обещаю.
Дарья поверила.
Ошибка номер один.
Первый месяц Валентина Петровна готовила завтраки.
— Отдыхай, Дашенька. Ты устала.
Но на второй месяц начались мелочи.
Антон! Мне помочь надо. Шкаф передвинуть.
Он встал. Ушёл. Дарья осталась с недоеденным кофе.
На третий месяц свекровь стала звать его на кухню по вечерам. Сажала рядом. Они говорили шёпотом. Дарья слышала только плеск воды, звон посуды, иногда смех Валентины Петровны.
Однажды спросила:
— О чём вы?
— Да так, ничего. Мама работы обсуждала. Дела.
Но когда Дарья прошла на кухню после, на столе уже всё было убрано. Посуда блестела. И Валентина Петровна сидела одна, складывая кухонные полотенца. Складывала их не потому, что нужно было. А потому что нужно было быть занятой.
Дарья подала на работу через год.
Менеджер в офисе. Никакая зарплата. Но свои деньги. Свои.
Валентина Петровна слушала молча.
— Дашенька, кто будет готовить ужин?
— Я. После работы.
— Ужин в семь. Это традиция.
— Я успею.
Но не успевала.
Приходила в семь пятнадцать, волосы мокрые от пота и кондиционера в офисе, руки ещё пахли кофе из кухни, где две коллеги обсуждали её платье. Грязное платье.
На кухне никого.
Валентина Петровна сидела с Антоном в гостиной. Сериал шумел.
— Даш, ужина нет? — Антон даже не поворачивал голову.
Дарья молчала. Доставала кастрюлю. Включала газ.
Один раз она не выдержала.
— Валентина Петровна, может, вы сегодня?
Свекровь улыбнулась. Была улыбка странная, как на картине, которую смотришь долго и перестаёшь понимать, что на ней изображено.
— Я? Но я же считала, ты согласилась готовить.
— Я устала.
— Мы все устаём. Жизнь — это именно когда устаёшь, но делаешь.
Она положила руку ей на плечо. Рука была тёплая. Ласковая. Дарья почувствовала, как расслабляются мышцы.
Потом Валентина Петровна убрала руку.
— Сделаешь ужин?
Дарья готовила.
На третий год она перестала считать дни.
Считала движения. Руки, нож, доска. Рука, холодильник, дверца. Ноги, стол, кухня. Как робот.
Антон один раз спросил:
— Даш, ты в порядке?
Она кивнула.
— Даш, я серьёзно.
— Я в порядке.
Он подошёл. Погладил её по голове. Как кошку.
Потом ушёл к маме.
Валентина Петровна контролировала всё.
Платья. Если Дарья надевала блузку короче, чем нужно, свекровь смотрела и переводила взгляд в окно. Просто переводила. Больше ничего не говорила. Но Дарья снимала блузку.
Еду. Один раз суп был пересолен. Дарья знала. Вкуса не было. Просто соль.
Валентина Петровна взяла ложку. Пробовала.
— Да, пересолен. Жалко.
Она вылила суп в раковину. Двухлитровую кастрюлю. И улыбнулась:
— Переделаешь?
Было двенадцать ночи.
Уборку. Если Дарья мыла пол, Валентина Петровна следом проходила, трогала углы рукой. Потом мыла снова.
— Я покажу, как надо, — говорила она. — Ты ещё учишься.
Однажды Валентина Петровна вошла в комнату без стука. Как всегда.
Дарья лежала на кровати. Одна. Смотрела в потолок.
— Даша, ты плачешь?
Нет. Это просто слёзы. Случайные.
Свекровь села рядом. На кровать. Опасно близко.
— Мне кажется, ты нас не любишь.
Голос был искренний. Может быть, даже обиженный.
— Я вас люблю, Валентина Петровна.
— Но не как Антона?
Дарья молчала.
— Не как его маму?
— Нет.
Валентина Петровна встала.
— Вот видишь. И я чувствую это каждый день.
Она ушла.
На ужин была Дарьина любимая лазанья. Приготовленная Валентиной Петровной. По рецепту Дарьи, который та когда-то оставила на столе. Лазанья была идеальной. Горячей. Горькой.
Мама звонила раз в неделю.
— Дашенька, как дела?
— Хорошо, мам.
— Антон хороший?
— Хороший.
Она слышала сама себя, как звучит её голос. Полый. Как коробка от конфет, когда все конфеты съедены.
— Дашенька, ты уверена?
Дарья клала трубку.
В декабре третьего года Дарья посчитала свои деньги.
Откладывала со своей зарплаты по триста рублей. В месяц. Три тысячи в год. Девять тысяч. Хватит на первый месяц.
На вторую коммунальную — не хватит.
Но начало есть.
Она смотрела объявления. Квартирки с общим туалетом на этаже. Комнаты. Даже шкафы. Она кликала на каждое и представляла: одна, тихо, никто не управляет, никто не смотрит.
Один раз она кликнула «Написать» и сразу же закрыла ноутбук.
Валентина Петровна вошла.
— Что ты смотрела?
— Работу.
Свекровь кивнула и ушла.
Под Новый год Валентина Петровна готовила три дня.
Салаты, горячее, торт. Дарья помогала, стояла рядом, нарезала, перемешивала. Валентина Петровна проверяла каждое движение.
— Не так. Вот так.
Но один момент.
Дарья резала морковь. Тонкие, тонкие слои, как бумага. Валентина Петровна посмотрела и просто молчала.
Потом взяла руку Дарьи. Погладила.
— Хорошо. Очень хорошо, Дашенька.
В этот момент Дарья подумала: может быть, можно остаться. Может быть, если она будет лучше готовить, лучше убирать, меньше говорить — может быть, будет хорошо?
Потом Антон прошёл мимо в туалет, и Валентина Петровна отпустила её руку.
Она не смотрела на Дарью больше всё подготовку.
2 января Дарья проснулась рано.
Хотела написать записку. Минут пятнадцать сидела, ручка в руке. Потом написала:
«Ухожу. Больше не вернусь.»
Больше ничего не написала. Потому что больше ничего не знала.
Положила записку на кухонный стол. Рядом с идеально нарезанным луком. Которого не было.
Взяла сумку. Одну. Только одежду.
Выходила медленно. Слышала, как тикают часы в гостиной. Как дышит квартира. Слышала, как жизнь ждёт, что она передумает.
Не передумала.
Антон вернулся в шесть.
Прочитал записку. Позвонил. Её телефон был выключен.
Валентина Петровна спустилась через час.
— Где Даша?
— Она ушла.
Свекровь взяла записку. Долго читала. Её лицо менялось. От неверия к чему-то, что Антон не смог назвать.
Может быть, облегчение?
— Она вернётся, — сказала Валентина Петровна. — Остынет и вернётся.
Он позвонил Дарье. Десять раз. Потом понял: она действительно ушла.
В комнате остался запах её духов. Маленький, едва уловимый. Он лежал на кровати и дышал. Пытался вспомнить, как она смеялась. Не мог.
Дарья снимала комнату у старухи, которая не задавала вопросов.
Первые недели она лежала в кровати. Смотрела на потолок. Потолок был чистый. Чужой. Но чистый.
Мама приехала на третий день.
Ахнула при виде Дарьи.
— Доченька, ты болеешь?
— Нет, мам. Просто… отдыхаю.
Мама варила бульон. Сидела рядом.
— Я так и знала. Я чувствовала.
Дарья лежала и слушала, как её мама ходит по чужой квартире, как открывает шкаф, как закрывает. Звуки жизни. Не её жизни. Но рядом.
Антон написал через два месяца.
«Даша, давай поговорим».
Они встретились в кафе. Он выглядел как призрак. Похудел. Очки немного криво сидели на носу.
— Даш, вернись.
Она помешивала кофе. Не пила.
— Почему?
— Потому что я ошибался. Мама… она…
Он не знал, как закончить.
— Мама тебя любит.
— Да. И это разрушило всё.
Антон смотрел на неё долго. На её руки. На кольцо, которое она всё ещё носила.
— А я?
— Ты не выбрал.
Она встала. Оставила кольцо на столе.
Оно было золотое. Маленькое. Хрупкое.
Валентина Петровна ждала сына дома.
Он вошёл, и она сразу поняла: он знает.
— Она вернётся?
— Нет.
Валентина Петровна сидела на кухне. На её кухне. Где она была королевой.
— Это из-за меня, да?
Антон не ответил. Но она знала.
Она готовила его любимое. Борщ. Со сметаной, как он любил. Он ел, не смотря на неё.
Когда он ушёл спать, она осталась с чашками.
Со своей победой.
Которая пахла пустотой.
Летом Дарья нашла новую работу.
Лучшую. С зарплатой.
Снимала свою однушку. Маленькую, но свою.
Встречалась с подругами. Ходила на выставки.
Однажды увидела картину. Репина. Вспомнила этот день. На выставке. Как Антон спросил про Шишкина. Как она солгала.
Улыбнулась грустно.
Подруга спросила:
— Что случилось?
— Ничего. Просто… я была другой.
— Ты была счастлива?
Дарья посмотрела на картину.
— Я думала, что была.
Мама предложила ей выйти замуж за соседа.
— Дашенька, он хороший человек. Работает. Имеет квартиру.
— Спасибо, мам. Может быть, позже.
Она знала: никогда. Но мама не должна это знать.
Антон и Валентина Петровна жили вдвоём.
Он работал. Она готовила. Они смотрели сериалы.
На кухне было ещё одно место. На столе.
Иногда Валентина Петровна готовила слишком много.
Потом кормила Антона, и он ел молча, и мать смотрела на его лицо и не узнавала сына.
Кто-то был потерян. Но кто?
Она не знала.
Антон знал.
Но молчал.
Дарья сидела у своей мамы.
Пили чай. На её старой кухне. На той, где когда-то была королевна.
Мама постарела. На глазах старела.
— Дашенька, ты когда-нибудь выйдешь замуж снова?
— Не знаю, мам.
— Ты молодая. Красивая.
Дарья смотрела на свои руки. На них не было кольца. Были мозоли от работы. Морщинки.
Молода? Может быть.
Но что это значит — молодая?
Если уже знаешь, что счастье не гарантировано. Что любовь может быть ловушкой. Что даже мама может держать тебя в клетке, если не замечать.
— Я больше не хочу ничего, мам.
— Это пройдёт.
— Может быть, — сказала Дарья.
Она пила чай. Гуляла по маминой квартире. Всё было как раньше. Но она была не как раньше.
И это было нормально.
Пока это было нормально.
Валентина Петровна умерла в ноябре.
Тихо. Инсульт. В своей спальне.
Антон нашёл её утром.
Он позвонил Дарье. Не знал, почему. Может быть, потому что она была рядом. Когда умирала его мама.
Дарья приехала на похороны.
Сидела сзади. Смотрела на Антона. На его лицо.
Он не плакал. Просто смотрел в пол.
Когда они хоронили её, Дарья подумала: может быть, теперь он поймёт?
Может быть, теперь будет по-другому?
Но Антон оглянулся, посмотрел на Дарью, и в его глазах было не понимание.
В его глазах была пустота.
Которую невозможно заполнить.
Потому что она не его пустота. Это была её пустота.
Которую она оставила на кухне.
Где-то в третьей комнате.
Дарья ехала домой в такси.
За окном светили фонари. Город жил. Люди ходили, спешили, были с кем-то.
Она была одна.
Дома чекала входящее в ноутбуке. Письмо от новой компании. Должность выше. Зарплата больше.
Она кивнула. Как будто с кем-то говорила.
Потом сделала себе чай.
Сидела на балконе.
И просто дышала.
Не принцесса.
Не прислуга.
Просто Дарья.
Которая очень хотела быть кем-то.
И вот она была.
Наконец-то была.
Хотя не знала, как это случилось.
И больше не ждала, что это когда-нибудь объяснится.
