В то утро Николай Иванович надел любимый пиджак. Тот самый, с кожаными заплатками на локтях, ещё с работы остался. Тридцать пять лет на заводе, а пиджак как новый. Жена, царствие ей небесное, всегда говорила: «Коль, ты в этом пиджаке как профессор». Он перед зеркалом постоял, поправил воротник рубашки, причесал седые волосы. Вроде ничего, аккуратный старик.
Надо было хлеба купить. Дочка с зятем обещали приехать вечером, внучку привезти. Катеньке пять лет, она любит бутерброды с сыром, а хлеб неизбежно свежий, вчерашний не ест. Николай Иванович взял кошелёк, пересчитал пенсию. Тысяча четыреста рублей оставалось до следующей недели. На хлеб хватит, и даже на молоко останется.
В магазине народу немного. Утро буднего дня, кто на работе, кто дома сидит. Он подошёл к хлебному отделу, взял лоток. «Бородинский», «Дарницкий», «Столовый», «Кировский», «Подовый», «Французский батон», «Нарезной», «С отрубями». Глаза разбегаются. Раньше-то проще было: чёрный да белый, и бери что дают. А теперь выбирай.
Николай Иванович долго рассматривал упаковки. Щурился, подносил к глазам, чтобы прочитать состав. Зрение уже не то, год назад стал замечать, что мелкий шрифт расплывается. В поликлинику записывался, но талон только через месяц. А очки покупать — дорого, да и непонятно, какие надо. Вот и щурился.
Он взял «Бородинский», повертел. Вроде тот, с тмином. Но вчера Катенька сказала, что тмин не любит. Отложил. Взял «Нарезной». Мягкий, белый, но вдруг чёрствый? Он слегка надавил пальцем через упаковку — вроде свежий. Положил в корзинку. Потом засомневался: а вдруг она белый не ест? В садике их приучают к серому, полезнее. Достал «Нарезной», взял «Дарницкий».
— Мужчина, вы долго будете стоять? — раздалось сзади.
Он обернулся. За ним стояла женщина с тележкой, полной продуктов, смотрела недовольно.
— Сейчас, сейчас, — пробормотал Николай Иванович. — Минуточку.
Он снова посмотрел на хлеб. Может, взять два? «Дарницкий» и «Нарезной»? Но если один зачерствеет, выбрасывать же жалко. Пенсия маленькая, каждый рубль на счету.
Он потянулся за батоном, чтобы сравнить цену. На этикетке цифры мелкие-мелкие. Он поднёс ближе к глазам, сощурился.
— Ты что, ослеп? — крикнула продавщица из-за прилавка. — Людям проходу нет! Бери что-нибудь и отойди!
Она стояла, уперев руки в бока, в белом халате и колпаке, и смотрела на него с такой злостью, будто он не хлеб выбирал, а воровать пришёл.
Николай Иванович замер. В груди похолодело, руки задрожали. Он хотел ответить, сказать, что он не слепой, что просто плохо видит, что у него внучка приедет, что ему надо выбрать правильный хлеб. Но слова застряли где-то в горле. Только комок встал, дышать больно.
Он положил хлеб на место, развернулся и пошёл к выходу. Женщина с тележкой что-то сказала вслед, но он не расслышал. В ушах стучала кровь.
На улице остановился, прислонился к стене магазина. Руки тряслись, в глазах защипало. Стыдно было. Не за то, что ушёл, а за то, что промолчал. За то, что позволил этой бабе в халате назвать себя слепым. Он, Николай Иванович Кузнецов, ветеран труда, тридцать пять лет станки настраивал, к нему молодые инженеры за советом ходили, а тут — «ты что, ослеп».
Он медленно побрёл домой. В подъезде пахло сыростью, лифт опять не работал, на стенах объявления с крупным шрифтом: «Собрание жильцов», «Ремонт труб», «Осторожно, мошенники». Поднимался долго, на третьем этаже остановился перевести дух. Сердце колотилось, как после тяжёлой смены.
Дома сел на табуретку в кухне, долго сидел, смотрел в окно. Там, во дворе, бабки на лавочке сидели, обсуждали что-то, внуки в песочнице возились. Солнце светило, а на душе темно.
Он достал с полки старый фотоальбом. Тот самый, в коричневом переплёте, с уголками для фотографий. Открыл первую страницу — мама с папой, ещё молодые, сороковые годы, сразу после войны. Папа в гимнастёрке, мама в платочке. Потом он сам, маленький, в школьной форме. Потом жена, Люда, в белом платье, свадьба, шестьдесят шестой год. Потом дочка родилась, Люда с ней на руках.
Он листал и вспоминал. Как на заводе училище закончил, как разряд получил, как премии давали. Как жену хоронил, десять лет назад. Как дочку замуж выдавал. Как внучка родилась, Катенька. Вроде жил, работал, людей не обижал. А тут пришёл в магазин, и какая-то продавщица сделала так, что он себя мусором почувствовал.
К вечеру позвонила дочь:
— Пап, мы не приедем. У Кати температура, в садике подцепила. Ты там не болей, кушай хорошо.
— А я хлеба хотел купить свежего, — сказал он.
— Какого хлеба? — не поняла дочь.
— Да так, неважно. Вы лечите Катеньку. Я позвоню завтра.
Он положил трубку и долго сидел в тишине. В холодильнике пусто, хлеба нет, только маргарин да старая банка варенья. Он заварил чай, налил в любимую кружку, с золотым ободком, ещё от мамы осталась. Пил чай без хлеба, смотрел в окно.
Наутро он встал рано. Побрился, надел тот же пиджак, причесался. Взял паспорт и сберкнижку. Пошёл не в тот магазин, а в другой, через дорогу. Там работала женщина, Зинаида, её все знали, она с его женой когда-то в одной школе училась.
— Николай Иванович, здравствуйте! — улыбнулась Зинаида. — Давно вас не видно. Что будете брать?
— Зина, посоветуй, — сказал он. — Внучка приедет, пять лет. Какой хлеб ей купить, чтоб и вкусно, и полезно?
— А вы «Зерновой» возьмите, — Зинаида протянула батон в коричневой упаковке. — Детям нравится, и витамины там всякие. А если белый хотите, то вот этот, «Сливочный», мягкий, вчера привезли.
Николай Иванович взял оба. Расплатился, положил в сумку.
— Зина, а у тебя очки случайно нет? — спросил он. — Старые, ненужные? Мне бы до поликлиники дотянуть, а то мелкое совсем не вижу.
— Есть у мужа старые, — кивнула Зинаида. — Он себе новые купил, а эти лежат. Я завтра принесу, померите. Если подойдут — носите на здоровье.
Он вышел из магазина, и на душе стало легче. Солнце светило, во дворе бабки на лавочке махали ему, он кивнул в ответ.
Дома он достал гжельский сервиз, тот самый, что от мамы остался. Протер каждую чашку, поставил на стол. Позвонил дочери:
— Люда, как Катя?
— Температура спала, завтра в садик не пойдёт, дома посидим.
— Приезжайте в выходные, — сказал он. — Я хлеба купил, разного. И сервиз достану. Чаю попьём.
— Хорошо, пап, — удивилась дочь. — надо приедем.
Он положил трубку и долго смотрел на хлеб, лежащий на столе. Два батона, свежие, вкусно пахнут. А ту продавщицу он вспоминать не хотел. И не будет. Ему с ней не жить. А с дочкой и внучкой — жить.
Вечером он сидел у окна, пил чай с вареньем, смотрел на закат. Вязание лежало рядом, но сегодня не вязалось. Думалось о разном. О том, что жизнь длинная, всякое бывает. И что главное — не то, что тебе кричат в спину, а то, что ты сам про себя знаешь. А он про себя знал: он не слепой. Он просто хлеб для внучки выбирал. И выбрал.
