Они были уверены, что если всё контролировать, с их единственным сыном ничего не случится.
В тот вечер он всего лишь сказал: – Я выйду погулять один.
А началось всё, когда Татьяне исполнилось сорок, и она родила себе хобби.
Хобби звали Егор.
Поздний, долгожданный, единственный.
Так они его и называли между собой.
Не сын, а проект.
В садик его вели как на защиту диссертации.
Татьяна заранее гладила рубашечку, проверяла сменку, проверяла, не перетянут ли резинкой пакет, не давит ли на руку, и три раза уточняла у мужа:
– Серёжа, ты удостоверился, что в садике не открыто всё подряд, что там никто не ходит чужой, что на кухне ничего не капает у них?
Сергей терпеливо кивал.
– Таня, это обычный садик.
– В Москве нет обычных садиков, тут всё или очень плохое, или просто мы ещё не узнали, что плохое.
Егора вели за руку до самой группы.
Не до раздевалки – до двери.
Там его принимала воспитательница, а Татьяна всё равно тянулась за ним, как зарядка от телефона, которую вытащили из розетки, а она ещё держится.
– Мама, иди уже, – вздыхал маленький Егор.
– Я сейчас иду.
Через пять минут.
Потому что ей нужно было посмотреть, как он разулся, как надел сменку, как повесил куртку.
Сергей поначалу пытался возражать:
– Таня, ну что ты как служба охраны.
Татьяна только отмахивалась:
– Службы охраны, между прочим, тоже чьи-то матери.
Потом он смирился и просто подхватывал где-то посередине.
Он носил рюкзачок, подавал варежки и делал вид, что всё нормально.
Воспитательницы привыкли.
– О, наша группа поддержки пришла, – шутили они.
В школе стало только веселее.
Первоклассника Егора привели в сентябре как министра.
– Ты только не бойся, – шептала Татьяна сыну, у которого глаза уже блестели от заинтересованности.
– Мама, я не боюсь.
– Тогда не смейся сильно.
Сергей ещё дома заявил:
– Я, конечно, за, чтоб ребёнок образованный был, но мы что, правда станем сидеть под кабинетом весь день?
Татьяна вскинула бровь:
– Первый день – контролируем.
– А завтра?
– Завтра – урежем.
Урезание выглядело так: в первый день Татьяна сидела на стуле в коридоре напротив кабинета.
Во второй – стояла, чтобы, цитата, «не мешать проходу».
В третий – делала вид, что заходит случайно: носила в кармане «случайный» яблочный сок, который «забыла дать ребёнку утром».
Сергей пару раз пытался её отогнать домой:
– Таня, дети уже сами к столовой ходят, ты одна тут, как контролёр на проходной.
– Я мать, я лучше знаю, – отвечала она своей фирменной фразой.
Фраза прижилась у неё как кличка.
Стоило только кому-то сказать «не переживай», в ответ прилетало спокойное:
– Я мать, я лучше знаю.
К седьмому классу Егор уже выше Татьяны.
Рюкзак на одно плечо, кроссовки, наушники, вид взрослого человека, который собирается покорять мир.
Один нюанс: мама всё равно сопровождала его до дверей школы.
Раньше всех на районе.
– Ма, меня пацаны видят, – шептал он.
– Пусть видят, – шептала в ответ.
– Они ржут.
– От смеха, между прочим, ещё никто не умирал, – резала она.
Умирать, по её внутреннему уставу, нельзя было от всего остального.
От переохлаждения.
От перегрева.
От того, что съел булку в непонятном киоске.
От того, что кнопки лифта грязные.
В их голове мир был сплошным квестом «выживи в Москве».
Егор пытался бунтовать.
В восьмом классе однажды вышел из дома раньше и поехал на метро сам.
Татьяна обнаружила это через двадцать минут и позвонила ему восемнадцать раз подряд.
Он взял трубку на девятнадцатый.
– Что случилось, – выдохнул он в телефон, стоя посреди вагона.
– Ты где?!
– Еду в школу.
– Один?!
– Мам, мне тринадцать.
– Вот именно!
В тот вечер дома был серьёзный разговор.
Татьяна не кричала – она говорила тихо, а это было страшнее.
– Ты понимаешь, что могло произойти?
– Что? Я доехал нормально.
– Сегодня доехал. А завтра?
– Мам, люди каждый день ездят.
– Люди – это не ты.
Она взяла его за руки:
– Егор, ты у меня один. Понимаешь? Один. Если с тобой что-то случится, у меня не будет второго шанса.
В её глазах стояли слёзы, и он сдался.
Потому что любил её больше, чем свободу.
Или просто не знал, как любить её по-другому.
Когда Егор поступил в вуз, многие знакомые говорили Татьяне:
– Ну всё, теперь отпустишь.
Она вежливо кивала.
А потом добавляла:
– Конечно.
Отпускание выглядело так: Сергей каждое утро отвозил сына на машине.
До самого входа.
Сергей любил при этом рассуждать вслух:
– Как говорил классик, человек не ходит пешком, если у него есть отец с машиной.
Егор закатывал глаза:
– Пап, ну метро же рядом.
Сергей фыркал:
– Метро это хорошо, но там люди.
– А тут кто?
– Тут конкретные люди.
Татьяна поддакивала:
– Там ещё двери открываются-закрываются, ты можешь зажать себе что-нибудь.
– Мама, мне двадцать.
– В двадцать, между прочим, всё самое страшное и начинается.
Потом она доставала контейнер.
Каждый день новый.
– Тебе там в буфете неизвестно что продают.
Егор однажды не выдержал:
– Ма, у нас не армия, у нас бизнес-факультет, там латте и роллы едят.
– Значит, ты будешь нормальный человек и будешь есть нормальную еду.
Сергей вмешивался, как дипломированный дипломат:
– Пусть ребёнок, Таня, доедает, а там по обстановке.
– Я не ребёнок, – бурчал Егор.
– Это мы ещё посмотрим, – отвечала мать.
Друзья над ним посмеивались.
– Чувак, тебе двадцать, а тебя до универа возят.
Егор пожимал плечами:
– Им так спокойнее.
– А тебе?
Он задумывался.
Ему было неспокойно по-другому.
Он боялся, что если откажется от их заботы, они подумают, что он их не любит.
А он любил.
Просто иногда хотелось дышать.
К двадцати двум годам Егор работал в офисе недалеко от метро Павелецкая.
Зарплата у него была честная, московская, начинающего специалиста: вроде есть, но лучше не считать.
При этом дома к нему относились как к хрупкому экспонату.
Татьяна продолжала изобретать новые способы заботы.
Например, шарф.
Шарф был отдельным персонажем.
– Надень шарф.
– Ма, я на такси.
– Там же кондиционер.
– Летом.
– Лето штука обманчивая.
Егор однажды попробовал шутить.
Записал видео, как мама на него набрасывает этот шарф.
– Это не шарф, это родительский контроль, – говорил он на камеру.
Друзья смеялись, маме он ролик не показывал.
Она и так всё знала.
– Ты у меня один, – напоминала она по расписанию.
– Как крейсер «Аврора», – вставлял Сергей.
Татьяна строго смотрела:
– Не шути.
Папа тоже волновался, но у него это получалось мягче.
Он у себя в голове давно придумал формулу: «мальчику надо давать свободу, но чтобы рядом был я».
Поэтому каждое воскресенье они ездили в торговый центр.
– Зачем? – вяло интересовался Егор.
– Как зачем.
Сергей даже руку убирал с руля, чтобы показать серьёзность момента:
– Человеку надо гулять, а гулять лучше там, где охрана, камеры и парковка.
– Пап, я могу сам на МЦК доехать.
– На чём?
– На МЦК.
– Вот уже слышу, что опасно.
Егор смеялся.
В общем, ему всё это казалось странным, но он родителей любил.
Шутил над ними.
Снимал, как мама проверяет чай: не слишком ли горячий.
– Это чай, а не раскалённая лава, – огрызался он.
Татьяна аккуратно дула на кружку:
– Вот именно, я слежу, чтобы не лава.
Но иногда, лёжа ночью в своей комнате, он думал: когда это кончится?
Когда он сможет просто выйти из дома и не отчитываться каждые полчаса?
Когда перестанет чувствовать себя виноватым за то, что хочет быть самостоятельным?
Самым нервным у них дома было не утро и не день.
Самым нервным у них был звонок.
Точнее, его отсутствие.
Татьяна жила по такому принципу: если Егор не отвечает пять минут – у него сел телефон.
Если десять – его задержали на совещании.
Если пятнадцать – скорее всего он лежит где-то без сознания, а они спокойно пьют чай.
Сергей этот внутренний таймер знал.
Как только она начинала вскакивать с дивана, он уже тянулся к своему телефону:
– Сейчас наберу ему по видеосвязи, успокойся.
Сын поднимал трубку усталый, но живой.
– Ма, я жив.
– А вдруг нет, – честно отвечала она.
Егор однажды не выдержал и заявил:
– Вы из меня не человека растите, а проект национальной безопасности.
Татьяна задумалась.
– Ничего, в наше время только так и надо.
Сергей вставил своё любимое:
– Не мы такие, жизнь такая.
Тут Татьяна даже не спорила.
Их вселенная давно строилась вокруг одного человека.
У него работа, встречи, дела.
У них – расписание: кто в какой день дежурит по созвонам.
Сергей шутил, что они с женой как диспетчеры в «Шереметьево», только самолёт у них один.
Всё резко смещается в сторону того вечера, который начинался как самый обычный.
Егор пришёл с работы пораньше.
Бросил рюкзак на стул, снял кроссовки, прошёл на кухню.
– Чего на ужин, – заглянул он в кастрюлю.
Татьяна тут же хлопнула крышкой:
– Не лезь.
– Я посмотреть.
– Глазами смотри, руками не трогай.
Сергей читал что-то в телефоне, оттуда доносились новости и какой-то спор двух ведущих.
Егор налил себе воды, выпил, поставил стакан в мойку.
Постоял у окна.
В груди что-то сжималось и разжималось, как будто он собирался сказать что-то очень важное.
Или очень страшное.
– Ма, я погуляю вечером.
Слово «погуляю» в этой квартире звучало как «я уезжаю в тундру без связи».
Татьяна даже не сразу поняла:
– В смысле, погуляю.
– В смысле, выйду, пройдусь.
– С кем.
– Один.
Пауза повисла плотная.
Сергей отложил телефон.
– А что случилось, – осторожно спросил он.
– Ничего, – пожал плечами Егор.
– Так просто не ходят, – уверенно сказала Татьяна.
– Мама, мне двадцать два.
– В Москве в двадцать два люди уже ипотеку выплачивают, а ты гулять собрался.
– Вот видишь, у кого-то ипотека, у меня прогулка.
Сергей попытался перевести в шутку:
– Ты ему, Таня, ипотеку оформи, он перестанет гулять.
– Не мешай, – отрезала она.
Егор глубоко вздохнул.
Он собирался с этими словами целую неделю.
Репетировал перед зеркалом, как идиот.
«Мам, пап, мне нужно немного воздуха».
«Я просто хочу пройтись».
«Не волнуйтесь, я вернусь».
А теперь стоял на своей кухне и чувствовал себя преступником.
– Ма, обычная вечерняя прогулка.
– Во сколько ты вернёшься.
– Через час.
– Час – это до подъезда или к моменту, когда ты уже разделся.
– Ма, ну ты как налоговая.
Он улыбался, но в глазах у него усталость.
Не от работы, от жизни под прицелом камеры наблюдения под названием «мама».
Татьяна смотрела на него и вдруг увидела.
Увидела, как он напряжён.
Как сжимает кулаки.
Как ждёт её ответа, будто просит разрешения на что-то запретное.
И ей стало страшно.
Не от того, что он хочет погулять.
А от того, что ему приходится так просить.
– Ладно, – махнул рукой Сергей.
– Как это ладно, – вспыхнула Татьяна.
– Человек решил пройтись.
– В нашем районе.
– В нашем.
До Коломенской от их дома было не так далеко, люди там по вечерам бегают, выгуливают собак, возвращаются из торговых центров, но в голове Татьяны любая точка за пределами их подъезда светилась красным.
– А если там… – она запнулась, подбирая варианты, которых в голове слишком много.
– Таня, не сгущай.
Егор тихо сказал:
– Я телефон возьму, интернет работает, навигатор есть, я не в джунгли, а к метро и обратно.
– К какому метро.
– До Коломенской дойду, назад вернусь.
Татьяна схватилась за сердце, но вовремя остановилась, вспоминая собственное правило «без сцен при ребёнке».
Хотя какой он ребёнок.
Выше её на голову.
Работает.
Деньги зарабатывает.
А она всё цепляется за него, как за последний вагон уходящего поезда.
– Час, – сурово сказала она.
– Час, – подтвердил он.
И вдруг улыбнулся.
Так, как не улыбался давно.
Облегчённо.
Благодарно.
Будто она подарила ему не прогулку, а целый мир.
– И телефон не в кармане, а в руке.
– Ма.
– В руке.
– Хорошо, в руке.
Она добавила:
– И шарф.
– Там не холодно.
– Шарф – это не про холод, шарф – это символ.
Сергей хмыкнул:
– Символ чего.
– Что у него есть мать.
Егор улыбнулся шире:
– У меня, кажется, есть мать, да.
Он послушно накинул шарф, сунул в карман ключи и телефон, кроссовки завязал на двойной узел.
Подошёл к матери, наклонился, поцеловал её в макушку.
Она замерла.
Он давно так не делал.
– Не переживай, – сказал он. – Через час буду.
– Смотри у меня, – крикнула Татьяна уже в коридоре, и голос у неё дрогнул.
– Ты как прокурор.
– Я мать.
Дверь хлопнула.
И в квартире стало тихо.
Так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран.
Татьяна стояла посреди коридора и смотрела на закрытую дверь.
– Таня, ну что ты, – позвал Сергей из кухни. – Иди, чай пить будем.
Она не ответила.
Потому что внутри что-то сжималось.
Какое-то нехорошее предчувствие, которое она не могла назвать.
Первых десять минут прошли ровно.
Татьяна делала вид, что моет посуду.
Сергей скроллил новости.
Она держалась.
На одиннадцатой минуте она спросила:
– Время засёк.
– Как в «Брейн ринге», – попытался улыбнуться Сергей.
– Не шути.
Она терла уже чистую тарелку губкой.
Круг за кругом.
Механически.
На пятнадцатой минуте она взяла телефон.
– Не звони, – остановил её муж.
– Почему.
– Сам сказал, через час вернётся.
– И что.
– Дай человеку иллюзию свободы.
– Иллюзия свободы у нас закончилась в девяностые, – мрачно сказала она.
Но телефон отложила.
Вытерла руки полотенцем.
Села за стол.
Встала.
Подошла к окну.
На улице темнело.
Фонари уже зажглись, бросая жёлтые пятна на асфальт.
Где-то там, в этих пятнах, ходил её сын.
Один.
Без неё.
И она ничего не знала.
Не знала, тепло ли ему.
Не знала, не споткнулся ли он на ступеньках у метро.
Не знала, не пристаёт ли к нему кто-нибудь.
Не знала.
И от этого незнания внутри нарастала паника, липкая и душная.
На двадцать пятой минуте она всё-таки написала сообщение:
– Ты где.
Без смайла.
Через три минуты не выдержала:
– Егор, ответь.
Ответа не было.
Сергей делал вид, что спокоен, но тоже открыл мессенджер.
– Сети нет, походу, – пробормотал он.
– Как это нет, – Татьяна побледнела.
– Может, вышка заглючила.
– Вся Москва заглючила.
Она снова взяла телефон.
Посмотрела на экран.
Сообщения не доставлены.
Две серые галочки.
Прошло сорок минут.
– Он же сказал час, – напомнил муж, но голос у него тоже стал другим.
– Восемнадцать минут до часа, – посчитала Татьяна.
Она ходила по кухне туда-сюда.
Села.
Встала.
Снова села.
Сергей вздохнул:
– Может, зашёл в магазин, вон, хотел же купить себе эти свои хлопья.
– Там в магазине люди.
– Везде люди.
– Вот именно.
За десять минут до обещанного часа Татьяна не выдержала и набрала.
Гудок.
Один.
Второй.
Третий.
Потом голос оператора, механический и равнодушный:
«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».
Татьяна покраснела, будто это лично она что-то нарушила.
– Отключен, – шепнула.
Сергей забрал у неё телефон, набрал сам.
Та же картинка.
– Ну, сел, – попытался он успокоить, но руки у него тоже дрожали.
– Я же говорила, – выдохнула она.
– Что.
– Телефон в руке.
– Может, держал, да уронил.
– А может.
И снова у неё полетели картины в голове.
Тёмная улица.
Неровный асфальт.
Машина, которая не успела затормозить.
Или успела, но поздно.
Незнакомые люди, которые стоят кругом.
А он лежит.
И никто не знает, кому позвонить.
Потому что телефон разбит.
Она зажмурилась, пытаясь прогнать эти образы.
Не падать в обморок было отдельным пунктом плана.
Время прошагало час.
Потом час десять.
Потом час двадцать.
Татьяна уже говорила сбивчиво:
– Поехали.
– Куда.
– Не знаю.
– Таня.
– На Коломенскую.
– И что мы там.
– Посмотрим.
Она стала накидывать на себя куртку и одновременно пыталась всунуть ноги в кроссовки.
Руки не слушались.
Молния застряла.
Сергей встал, подошёл, расстегнул молнию, застегнул снова, медленно, аккуратно.
– Давай хотя бы дождёмся ещё немного, может, он зайдёт и усмехнётся: «вы чего».
Татьяна резко остановилась на полуслове.
Картинка эта была такой живой, что у неё сжало горло.
Дверь открывается.
Егор заходит, растрёпанный, улыбающийся.
– Ма, пап, чего вы бледные? Я же говорил, через час.
И она смеётся, вытирая глаза:
– Испугала ты меня, скотина.
Нет.
Не «ты».
«Ты меня испугал».
Он же мальчик.
Мужчина.
Её сын.
– А если нет, – прошептала она.
Они в итоге не поехали никуда.
Они остались там, где его ждали всегда.
Дома.
Потому что если он вернётся, а их не будет, он испугается.
Телефоны лежали на столе, как два человека, которые не разговаривают, но всё слышат.
Ночь пришла тихо, без эффектов и музыки.
Часы на стене тянули стрелки как резину.
Татьяна перестала считать время.
Сергей пару раз выходил в коридор, смотрел на дверь, прислушивался.
Вдруг лифт?
Вдруг шаги?
Возвращался.
Не спрашивал вслух: «почему её не открывают».
Глупо было бы спрашивать.
Они уже позвонили в приёмное отделение ближайшей больницы, в травмпункты, куда смогли дозвониться.
Везде один и тот же голос:
– У нас такого нет.
Татьяна цеплялась за это «нет», как за поручень.
– Значит, всё хорошо, – говорила она.
Сергей не отвечал.
Он сидел напротив и стирал ногтем невидимую крошку со стола.
Телефон молчал.
Сообщения не доставлялись.
Каждые пять минут Татьяна смотрела на экран, будто от её взгляда там что-то должно измениться и загореться.
Ничего не менялось.
– Помнишь, как мы его в садик водили, – неожиданно сказал Сергей.
– Зачем ты сейчас.
– Просто вспомнилось.
– Я всё помню.
Голос у неё сел.
– Ты тогда тоже говорила: «я мать, я лучше знаю».
– И что.
– Ничего.
Он замолчал.
Потом добавил:
– Может, мы его слишком…
Не договорил.
Татьяна подняла на него глаза:
– Слишком что.
– Не знаю. Держали. Прижимали. Не отпускали.
– Мы его любили.
– Любили, – согласился он. – Но, может, неправильно.
Она хотела возразить.
Сказать, что они делали всё, что могли.
Что они просто хотели, чтобы он был в безопасности.
Что они боялись.
Но слова застряли в горле, потому что где-то в глубине она понимала:
Их любовь была клеткой.
Красивой, тёплой, с мягкими прутьями.
Но клеткой.
И сегодня он впервые попросил ключи от неё.
А они дали.
И теперь сидели здесь, в темноте, и не знали, вернётся ли он.
Их жизнь, которая столько лет крутилась вокруг одного имени, вдруг зависла как компьютер с открытыми вкладками.
Ни закрыть, ни перезагрузить.
За окном проезжали редкие машины, но они на улицу не выходили.
Они сидели в кухне, как в своём маленьком командном пункте.
И ждали звонка.
Звонок раздался под утро, когда реальность стала липкой.
Сначала никто не понял, что это телефон, а не шум где-то там, в коридоре.
Татьяна дёрнулась первой.
Схватила трубку так, что чуть не уронила.
Экран мигнул незнакомым номером.
– Возьми ты, – прошептала она мужу.
Потому что боялась.
Боялась, что сейчас ей скажут то, после чего ничего уже не будет иметь значения.
Сергей взял.
«Алло» сказал он как-то чужим голосом.
Дальше голос был ровный, уставший, без интонаций.
Дежурный.
Привычный к таким звонкам.
Сергей слушал, кивая, хотя его никто не видел.
Татьяна смотрела на него и по тому, как он сжал губы, уже всё понимала, но ещё надеялась, что нет.
Что сейчас он улыбнётся и скажет: «Таня, это ошибка, какая-то путаница».
Но он не улыбнулся.
Голос говорил про «случай на дороге», про «документы нашли в кармане», про «надо подъехать».
Сергей уточнил адрес.
Поблагодарил.
Зачем-то поблагодарил человека, который только что перевернул их жизнь.
Положил трубку не сразу, будто там, на том конце, могли передумать и сказать что-то другое.
Тишина в кухне стала вязкой.
Татьяна спросила:
– Жив.
Это был не вопрос.
Это была молитва.
Сергей выдохнул:
– Жив, – сказал он, и она услышала, как у него ломается голос.
– Всё.
Он опёрся руками о стол.
– Там, – он сглотнул, выбирая слова, как будто от этого что-то зависело, – тяжело.
Татьяна кивнула.
Голова стала странно пустой.
Все мысли, которыми она кормила себя целую ночь, вдруг потеряли форму.
Осталось только одно:
Жив.
Тяжело, но жив.
Значит, можно бороться.
Значит, не всё кончено.
– Мы едем, – сказала она и поднялась.
Ноги не слушались.
Она оперлась о стол, выпрямилась.
Шарф Егора лежал на спинке стула.
Тот самый, символ.
Татьяна машинально взяла его в руки, словно без него ехать нельзя.
Провела пальцами по шерсти.
Он ещё хранил его запах.
Детский шампунь и что-то своё, неуловимое.
То, что она узнала бы из тысячи.
– Надо взять ему, – тихо сказала она.
– Там тепло, – ответил Сергей.
– Это не про тепло, – повторила она свои же слова.
И губы дрогнули.
Потому что теперь эта фраза звучала по-другому.
Не как забота.
А как мольба.
Пожалуйста, пусть он ещё почувствует этот шарф.
Пусть скажет: «Ма, ну зачем ты его притащила».
Пусть будет жив.
Он подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо.
Они много лет жили в состоянии лёгкой паники, натянув жизнь как плёнку над тарелкой.
Считали, что если вовремя позвонить, вернуть, отвезти, доглядеть, ничего плохого не случится.
А оно всё равно случилось.
Потому что жизнь не договор, который можно подписать и выполнить.
Жизнь – это риск.
И они дали сыну этот риск.
Один раз.
Один час.
Одну прогулку.
Сейчас стояли посреди своей кухни, посреди этой аккуратно выстроенной вселенной, и понимали, что где-то в ней зияет дыра, о которой они не договаривались.
Никакой инструкции к этому не прилагалось.
Ни одной привычной фразы из их домашнего набора.
– Пойдём, – сказал Сергей.
Голос у него был твёрдый, но руки дрожали.
Татьяна кивнула, прижала к себе чужую, сыновью, вещь.
И вышла из квартиры.
За окном уже светало.
Город просыпался, не зная, что у двух людей в нём только что закончилась одна жизнь.
И началась другая.
Та, где они больше не могли контролировать.
Только надеяться.
