— Как ты могла? Это же несправедливо!
Голос Нины сорвался на последнем слове. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках пожелтевший конверт, и смотрела на мать так, словно видела ее впервые в жизни.
Зинаида Павловна сидела в кресле у окна, маленькая, сухонькая, с аккуратно уложенными седыми волосами. Руки ее, испещренные старческими пятнами, спокойно лежали на коленях.
Слишком спокойно.
— Садись, Ниночка, — мягко сказала она. — Поговорим.
— Поговорим? — рассмеялась Нина. — Двадцать лет, мама. Двадцать лет я приезжала к тебе каждую неделю. Возила по врачам. Оплачивала твои счета, давала тебе деньги на всякие нужды, даже когда ты и не просила. А ты… Ты в это время составляла завещание на Аллу!
И она швырнула конверт на стол. Мать не шелохнулась.
— Алле труднее, — сказала она ровно, без тени раскаяния, — в отличие от тебя, у нее ничего нет.
Нина опустилась на стул и тяжело вздохнула.
Она нашла завещание случайно. Мать попросила достать из секретера старые фотографии, которые она хотела пересмотреть и поностальгировать. Нина полезла в нижний ящик, и конверт сам выпал ей в руки. Он был открытым, словно ждал своего часа.
Она открыла конверт, достала вложенный туда листок и прочитала, что там было написано. Квартира доставалась Алле… Нина же наследовала только мамины украшения. Серьги с мутными камушками и колечко, которое и в ломбарде-то не возьмут.
Вот так… Двадцать лет она ухаживала, присматривала за матерью, и на тебе — серьги с колечком… Вот и вся благодарность, получается?
С Аллой Нина в последний раз виделась на похоронах отца. Сестра устроила скандал из-за его старых наручных часов, единственной вещи, которую он оставил Нине. Не стесняясь никого, она кричала, что ее обделили, что она тоже дочь, что это все несправедливо. Поскандалив, она укатила в свой Петербург.
Она ни разу не приехала даже на мамин день рождения. Звонила только по праздникам, иногда присылала открытки. И на этом все.
А Нина приезжала. Она ездила к матери каждую субботу, как на работу. Привозила продукты и лекарства. Мыла полы, готовила, стирала и вообще была, по сути, девочкой на побегушках.
Когда прорвало трубу и затопило соседей снизу, Нина взяла кредит на ремонт. Пять лет они с Геной выплачивали этот кредит. Пять лет без отпуска. Дочка Дашка хотела поступать в столицу, но они не потянули — каждая копейка была на счету.
***
— Это у Аллы-то ничего нет? — переспросила Нина, когда обрела способность говорить. — Мама, да у нее же квартира в Питере! Бывший муж оставил ей после развода, чтобы только отвязалась. У нее есть взрослая дочь, которая прекрасно зарабатывает. А у меня? У меня съемная двушка, потому что все, что я откладывала, уходило на тебя!
— Вот видишь, — мать подняла на нее свои выцветшие голубые глаза. — Ты сильная. Ты справишься. А Аллочка нет. Она всегда была слабенькая, хрупкая.
Хрупкая…
Это слово преследовало Нину всю жизнь. Алла хрупкая, значит, именно Нина будет таскать тяжелые сумки с рынка. Алла хрупкая, значит, именно Нина останется с тяжелобольным отцом, потому что сестра «не может вынести этого зрелища».
— Я сорок три года была сильной, мама, — прошептала Нина, — может, хватит?
Мать отвернулась к окну.
***
Гена узнал в тот же вечер. Он вошел в квартиру, увидел лицо жены и сразу все понял. Без слов.
Нина протянула ему завещание. Гена читал долго, хотя там было всего несколько строк. Потом положил бумагу на стол и сказал тихо:
— А мы из-за нее кредит брали… Помнишь, как Дашка плакала, когда мы сказали, что столицу не потянем?
— Помню.
Они сидели друг напротив друга, за окном темнело.
— Что будешь делать? — спросил Гена.
— Не знаю.
Но она уже знала.
***
На следующей неделе Нина не поехала к матери. И через неделю тоже. Телефон разрывался, ей звонили и мама, и мамина соседка Римма Аркадьевна, и даже участковый врач.
— Ниночка, что случилось? — спрашивали соседка и доктор. — Зинаида Павловна совсем плоха, она вас ждет!
— Передайте маме, что у меня дела.
На третью неделю Нине позвонила Алла.
— Что ты творишь, а? — визгливо кричала сестра. — Мама говорит, ты ее бросила!
— Здравствуй, Алла, — сухо ответила Нина, — давненько не созванивались.
— Не увиливай! Она больной человек, ей нужен уход!
— Тогда приезжай и ухаживай, — отрезала Нина. — Ты наследница, так что дерзай.
Трубка долго молчала.
— Я… не могу, — наконец сказала Алла. — У меня работа и дочь.
— Соня уже взрослая, живет отдельно. И у тебя удаленная работа.
— У меня кредиты! И вообще, я болею!
— Не ври мне, Алла, — почти грубо сказала Нина. — Я все про тебя знаю.
— Откуда?
— От верблюда. Мама рассказывала. Каждый раз, когда я ее навещала. Как ты ездила за границу. Как твоя дочь купила новую машину. Как вы планировали на Новый год вместе скататься на лыжную базу… Пока я мыла мамин унитаз, ты развлекалась вовсю. Так что все, дорогая. Заступай давай на свою смену!
Алла бросила трубку.
***
А потом случилось то, чего Нина никак не ожидала. Несколько месяцев назад мама попросила ее разобрать папины документы. Руки у Нины все никак не доходили, но теперь, когда злость немного улеглась, она решила наконец их посмотреть.
На первый взгляд, там не было ничего интересного — старые квитанции, грамоты с работы, какие-то письма…
И дарственная.
Нина перечитала документ трижды. Дарственная была на дачу. У Нины перехватило дыхание, дача, на которой прошло ее детство, была оформлена на нее. Отец составил дарственную за год до своего ухода из жизни. Тихо, без скандалов, никому ничего не сказав.
Выходит, он знал… Он все знал и про маму, и про Аллу. И сделал под конец все, что он мог.
***
Римма Аркадьевна позвонила Нине сама. Старушка всегда любила посплетничать, но на этот раз ее болтовня оказалась полезной.
— Ниночка, я тут такое узнала! Видела я, значит, твою маму в банке. Она снимала деньги и переводила куда-то. Я спросила, а она замялась и покраснела даже. Нехорошо это, Ниночка. Нехорошо… Как бы не мошенники ее обманули, а?
Нине вдруг самой стало нехорошо.
— Ка… кие еще деньги, Римма Аркадьевна?
— Ну как какие? Те, что ты ей давала на лекарства, — живо отозвалась всезнающая соседка, — она мне жаловалась, что лекарства дорогие, но ты вот, молодец, помогаешь. А оказывается, она их копила… И зачем копила?
Старушка болтала без умолку.
— Ну, для Аллочки, наверное, а ты как думаешь?
Нина думала так же.
Выходит, что же… Все эти годы она отдавала матери деньги «на процедуры», «на массаж», «на витамины». А мать попросту откладывала их для младшей дочери? Для Аллы, которая ради нее и палец о палец не ударила?!
***
К матери Нина поехала через неделю. Ее сопровождали Гена и Дашка.
— Ниночка! — мать тут же потянулась к ней дрожащими руками. — Ты пришла! Я так ждала!
Нина села напротив матери. Дашка встала у окна, Гена — у двери. Как конвой, подумала Нина и чуть не рассмеялась.
— Мама, я хочу показать тебе кое-что.
И она положила на стол дарственную.
Мать читала долго.
— Костя, — прошептала она, подняв глаза от документа, — он все-таки успел…
— Папа знал тебя лучше, чем ты думала, — усмехнулась Нина. — Скажи, мама, а я точно тебе не падчерица? А то у нас как в сказке получается, одной все, а другой…
— Да что ты говоришь такое?! — вскинулась мать. — Я любила и люблю вас одинаково!
— А вот и нет, бабуля, — вдруг заговорила Дашка. — Я помню, как ты говорила мне в детстве: «Ты вся в мать, такая же рабочая лошадка». А про Сонечку — «принцесса, куколка». Мне было восемь, бабушка. И я все помню.
Зинаида Павловна открыла рот, да так и застыла. Видать, слова внучки попали в цель.
— Дача моя по закону, — продолжила Нина. — Квартира — твоя, делай с ней что хочешь. Но еженедельных визитов больше не будет. И денег тоже. Все, хватит с меня.
— Но как же? — мать растерянно оглядела их. — Мне нужна помощь! Я больной человек!
— Наймите сиделку, — сказал Гена. — На те деньги, что откладывали для Аллы.
Мать побледнела.
Алла приехала через месяц. Она выдержала три дня и сбежала обратно в свой Петербург.
Зинаида Павловна разменяла квартиру, переехала в однушку, а на разницу наняла сиделку. Нина давно с ней не созванивалась…
