Борис Петрович был прав. Абсолютно, документально, неопровержимо прав. У него была запись. И именно поэтому он сейчас сидел один в пустой квартире и смотрел на засохшее пятно джема на скатерти — красное, как маленькая рана.
Всё началось с сыра.
Борис стоял посреди кухни, держа в руках чек из супермаркета — длинный, скрученный, как серпантин после неудачного праздника. Он вчитывался в строчки, поправляя очки, и чувствовал, как внутри закипает знакомое липкое раздражение.
— Люда, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что это за «сыр швейцарский, резерв» за две тысячи триста рублей килограмм?
Людмила порхала между плитой и мойкой, не оборачиваясь. Нож стучал по разделочной доске весело, ритмично.
— Боря, ну что ты опять начинаешь? — бросила она через плечо. — Захотелось вкусненького. Ты же любишь сыр.
— Я люблю «Российский» по акции, Люда. Или «Костромской». А этот… — он ткнул пальцем в чек, — стоит как половина моей зарплаты за день. И главное — где он? В холодильнике только засохший кусок чего-то жёлтого в плёнке.
Людмила наконец повернулась, вытирая руки полотенцем. Взгляд у неё был такой, каким смотрят на нашкодившего кота, который зачем-то предъявляет претензии хозяину.
— Ты его съел, Боря. Вчера вечером.
Борис опешил. Снял очки, протёр их краем домашней футболки, снова надел.
— Я? Съел? Люда, я вчера вечером ел гречку с котлетой. Одну котлету. Потому что ты сказала, что мясо ужарилось и вышло мало. Я сыр даже не доставал.
— Ой, ну начинается, — она закатила глаза и тяжело вздохнула, всем видом показывая, как ей тяжело жить с таким занудой. — Когда чай пил, делал бутерброды. Я ещё подумала: «Надо же, как Бореньке понравился сыр, пусть кушает на здоровье». А теперь ты устраиваешь допрос из-за трёхсот грамм? Ты мужчина или калькулятор?
Борис открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. В голове мелькнула предательская мысль: а может, и правда? Может, под сериал машинально нарезал и съел? Хотя он точно помнил вкус пустого чая и сушки. Или не пустого?..
— Вот видишь, — победно улыбнулась Людмила, заметив его замешательство. — Склероз у тебя, Боря, а виновата, как всегда, я. Не мелочись. Иди лучше мусор вынеси, ведро переполнено.
Такие ситуации в их семье случались с пугающей регулярностью.
Борис считал себя человеком логичным и педантичным. За тридцать лет работы инженером-конструктором он привык к точности: цифры любил, уважал, а память его никогда не подводила в профессиональных вопросах. Но дома, в этой трёшке, заставленной вазочками, подушечками и статуэтками, которые так любила Люда, его логика почему-то давала сбой.
Через неделю случилась история с квартплатой.
Борис сидел за ноутбуком, сводя семейный бюджет в таблице. Итог не сходился. Красная ячейка горела тревожным минусом.
— Людмила! — крикнул он в коридор. — Ты за свет заплатила в прошлом месяце? Я же давал тебе наличные — пять тысяч, просил через терминал закинуть, когда пойдёшь на почту.
Люда появилась в дверях в новой блузке с леопардовым принтом.
— Конечно заплатила. Что за вопросы?
— Тут пени, Люда. И долг за два месяца. Я в личном кабинете смотрю.
Она подошла, заглянула в экран, сморщила носик.
— Это у них сбой какой-то. Я точно помню — стояла в очереди, ещё женщина там была в ужасном пальто, скандалила. Я заплатила.
— Чек где?
— Боря! — она всплеснула руками. — Какой чек? Выбросила, наверное. Зачем мне этот мусор в сумке? Ты вечно придираешься! Я хожу, забочусь, плачу, а ты меня чуть ли не в воровстве обвиняешь?
— Я не обвиняю. Пытаюсь понять, куда делись пять тысяч, если на счету их нет.
— Ты мне их не давал, — вдруг тихо и твёрдо сказала она.
Борис замер.
— Как не давал? В прошлый вторник. На кухне. Я достал из кошелька, ещё сказал: «Люда, это на свет и воду, на сдачу купишь фруктов». Ты взяла и положила в карман халата.
— Не было такого, — она посмотрела на него с пугающей искренностью. — Ты обещал дать, но забыл. Замотался со своей работой. Я ещё подумала: ну ладно, потом напомню. А ты, видимо, потратил на что-то своё и теперь на меня сваливаешь. Стыдно, Боря. Взрослый мужчина, а ведёшь себя как ребёнок.
Она не договорила, махнула рукой и ушла в спальню.
Борис остался сидеть, тупо глядя в монитор. Он помнил этот момент. Помнил шершавость купюры. Помнил карман её халата — синий, с вышитой ромашкой. Но её уверенность была такой монолитной, что он снова засомневался.
Может, он только собирался дать? Может, это было во сне?
Полез в кошелёк. Пересчитал наличные. Денег не хватало ровно столько, сколько помнил. Или он потратил на бензин? Нет, за бензин платил картой…
Вечером он молча оплатил долг онлайн, чувствуя себя виноватым и одновременно обманутым. Странное, мучительное сочетание.
— Мы едем к маме в субботу, — сказал Борис за ужином, пытаясь разрезать жёсткое мясо. Люда купила вырезку, но приготовила так, что жевать приходилось с перерывами на отдых для челюстей.
— К какой маме? — удивилась Люда, намазывая булку толстым слоем масла.
— К моей. Юбилей, семьдесят пять лет. Мы обсуждали это месяц назад. Ты сказала, что купишь ей плед и набор чая.
Люда отложила нож.
— Боря, ты что-то путаешь. Мы договаривались на воскресенье. В субботу я записана на маникюр и к парикмахеру. Не могу всё отменить — там запись за месяц.
— Люда! — Борис стукнул вилкой по столу. — День рождения у неё в субботу. Семнадцатого. Зачем нам ехать в воскресенье?
— Потому что ты сам сказал: «Давай в воскресенье, чтобы не толкаться в пробках, посидим спокойно». Я ещё переспросила: «Точно?» Ты сказал: «Да».
— Я такого не говорил!
— Ну конечно, — она усмехнулась, откусывая булку. — Ты вечно что-то бурчишь себе под нос, а потом отказываешься. «Говорил — не говорил»… Я уже записалась. Поедем в воскресенье. Твоя мама никуда не денется, она всё равно дни путает.
Борис почувствовал, как кровь приливает к лицу.
— Моя мама, в отличие от некоторых, в полном уме. И я поеду в субботу. Один.
— Ну и езжай, — легко согласилась Люда. — Только подарок сам покупай. Я ничего не брала, раз мы в воскресенье собирались.
— Ты же сказала… — начал он и осёкся.
Бесполезно. Это было как бороться с туманом. Бьёшь его — а он обволакивает и просачивается в лёгкие.
На юбилей он поехал один, купив по дороге торт и цветы. Мама расстроилась, спрашивала про Людочку. Борис врал, что жена приболела. Ему было стыдно — и за враньё, и за правду, которую не мог сказать.
А в воскресенье Люда как ни в чём не бывало спросила:
— Ну что, как съездил? Говорила же — надо было вместе, сегодня. А теперь что, мне одной туда тащиться? Ты уже поздравил.
И он снова остался виноватым.
Идея пришла в магазине электроники, куда он зашёл за батарейками для пульта.
На витрине лежали диктофоны. Маленькие, цифровые, незаметные. Покупать отдельный прибор он не стал — Люда заметит, будет скандал. Но потом, дома, скачал приложение на телефон. «Фоновая запись». Нажимаешь боковую кнопку — и пишется всё, даже если экран погашен.
«Я не сумасшедший, — говорил он себе, настраивая чувствительность микрофона. — Просто хочу проверить. Если действительно забываю и путаю — пойду к врачу. К неврологу. Попью таблетки. Но если нет…»
Что будет «если нет», он старался не думать.
Первая важная запись появилась через два дня.
Обсуждали отпуск.
— Люда, давай в этом году в санаторий? В Кисловодск? — предложил Борис, незаметно включив запись. — Подлечимся, водички минеральной попьём. Недорого и полезно.
— Фу, Боря, — скривилась жена. — Какой Кисловодск? Там одни старики с клюшками. Хочу на море. В Турцию.
— На Турцию сейчас лишних денег нет. Мы же ремонт в ванной планировали.
— Ой, ремонт подождёт! Живём один раз. Я уже смотрела — есть отличный отель, «всё включено», пять звёзд. Двести тысяч на двоих.
— Двести? Люда, отложено всего сто пятьдесят.
— Ну возьмёшь кредит! Ты мужчина, добытчик. Что трясёшься над копейками?
— Нет, Люда. Никаких кредитов на отдых. Это моя принципиальная позиция. Едем в Кисловодск.
— Ладно, — неожиданно легко согласилась она. — Кисловодск так Кисловодск. Только чтобы с бассейном.
Борис выключил запись, едва сдерживая торжество. Зафиксировано. Согласие получено.
Прошла неделя.
— Боря, ты билеты посмотрел? — спросила Люда за завтраком.
— Посмотрел. Есть поезд, купе, как ты любишь.
— Какой поезд? — она подняла бровь. — До Антальи поезда не ходят.
У Бориса похолодело в груди.
— Люда, какая Анталья? Мы договорились на Кисловодск. Ты согласилась.
— Я?! — её глаза округлились так натурально, что любой режиссёр позавидовал бы. — Боря, ты перегрелся? Я сказала, что ноги моей не будет в твоём санатории для пенсионеров! Мы решили: берёшь кредит — летим в Турцию. Я уже и купальник новый заказала.
— Ты сказала: «Ладно, Кисловодск», — твёрдо произнёс Борис.
— Ты бредишь, — отмахнулась она, размазывая джем по тосту. — Не выдумывай. Просто пожадничал, а теперь выкручиваешься. «Люда согласилась»… Конечно.
Борис почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Вот он. Момент истины.
Достал телефон. Пальцы чуть дрожали. Нашёл файл с нужной датой.
— Послушай, — сказал он тихо.
— Что послушать?
Он нажал воспроизведение. Из динамика, немного глуховато, но абсолютно разборчиво, прозвучал её голос:
«Ладно. Кисловодск так Кисловодск. Только чтобы с бассейном».
В кухне повисла тишина. Только гудел холодильник и тикали часы на стене — дурацкие, в форме чайника, которые Люда купила на каком-то рынке.
Людмила застыла с тостом в руке. Смотрела на телефон, потом перевела взгляд на мужа.
Борис ждал. Ждал смущения, извинений, может быть, неловкого смеха: «Ой, и правда, забыла!» Ждал, что она скажет: «Прости, Боря, была неправа».
Но выражение её лица менялось иначе. Сначала удивление. Потом — холод. Ледяной, колючий. Глаза сузились.
— Ты что… записывал меня? — спросила она шёпотом.
— Я… ну да, — Борис вдруг почувствовал себя неуютно, хотя правда была на его стороне. — Ты постоянно всё отрицаешь, и я хотел…
— Ты записывал разговор с собственной женой? — голос её окреп, зазвенел сталью. — Ходил с диктофоном в кармане? Как шпион? Как следователь?
— Люда, дело не в этом! Ты говорила мне неправду! Сказала одно, теперь утверждаешь другое — и я оказываюсь дураком!
Она швырнула тост на тарелку. Джем брызнул на скатерть.
— Да плевать, что я там сказала! — закричала она, вскакивая. — Может, устала! Может, передумала! Я живой человек, женщина! А ты… Ты — крыса! Параноик! Больной!
— Я больной?! — Борис тоже вскочил. — Это я больной? Ты годами выворачиваешь всё наизнанку! «Ты съел сыр», «ты не давал денег», «ты не так понял»! Я просто хотел зафиксировать факты!
— Факты?! — она рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Тебе факты важнее семьи? Ты тайком, исподтишка… Господи, с кем я жила все эти годы? Наверное, и в спальне камеру поставил? В ванной?
— Не говори глупостей…
— Я ухожу, — вдруг сказала она совершенно спокойно, деловито. — К маме. Или к сестре. С тобой под одной крышей не останусь.
Она выбежала из кухни. Борис слышал, как гремят дверцы шкафа, как вещи летят в чемодан. Он пошёл за ней.
— Люда, прекрати. Давай поговорим спокойно. Ты видишь, что была неправа насчёт Кисловодска. Просто признай — и всё.
Она обернулась с охапкой белья в руках. Лицо было перекошено.
— Ты так ничего и не понял, — выдохнула она. — Думаешь, выиграл? Доказал? Молодец. Возьми с полки пирожок. Только подавись. Ты не мужчина, Боря. Мужчина бы улыбнулся и сказал: «Хочешь в Турцию — летим, любимая». А ты… бухгалтер собственной жизни. Мелочный, жалкий.
Молния на чемодане застегнулась с таким звуком, будто зашила ему рот.
Через час квартира опустела. Людмила уехала на такси, забрав два чемодана, шкатулку с украшениями и мультиварку.
Вечером позвонила дочь.
— Пап, ты что натворил? — голос Кати дрожал. — Мама звонила, рыдает. Говорит, ты за ней следил? Записывал? Ты серьёзно?
— Катя, послушай, она постоянно… Я просто один раз хотел проверить…
— Пап, не надо. Мама в шоке, у неё давление скачет. Она говорит, что боялась рядом с тобой находиться. Сходи к врачу, правда. Это ненормально — родных людей записывать.
Короткие гудки.
Борис положил телефон на стол. На скатерти засыхало пятно от джема.
Он был прав. Абсолютно, документально, неопровержимо прав. Сыр не ел. Деньги давал. Про Кисловодск договорились. У него была запись.
Подошёл к холодильнику, открыл. На полке лежала пачка дорогого масла — Люда купила вчера. «Ты же любишь бутерброды по утрам», — сказала она тогда.
Борис достал масло. Отрезал кусок, положил на хлеб. Откусил. Масло было вкусное, сливочное, настоящее.
В квартире стояла тишина. Идеальная тишина. Никто не стучал ножом по доске, не шумел водой, не нёс чепуху про перепутанные даты.
Никто не врал.
Он жевал бутерброд, глядя в тёмное окно, где отражался он сам — одинокий, правильный, с телефоном в кармане.
Победа была полной.
Только почему-то хотелось выть.
