Дверь открылась не сразу. Анна Степановна даже отдышаться малость успела, только пот, скопившийся на лбу, продолжал стекать противными струйками на брови и переносицу. Из-за двери сперва послышался удивленный возглас, затем щелчок замка, и только потом на пороге возникла она, ее дочь.
– Мама?! Боже правый… Как ты вообще донесла такие баулы? И зачем? И почему не предупредила о приезде?
Высокая, смуглая, с неприятно удивленным выражением на лице — так встречала ее родная дочь Верочка, которую Анна Степановна не видела больше года. Когда дочке приезжать-то к ним, к старикам? Некогда! Вот Анна Степановна, подталкиваемая небезосновательным беспокойством, и решилась на долгую поездку.
– Как взяла, Веруня, так и донесла, мне привычно, — ответила мать на один из вопросов, — не с пустыми руками же…
Она рывками перетащила за порог обе сумки. Верочка помогать и не думала, а может просто не успела сориентироваться из-за изумления. Но вот она наклонилась к ручке одной из сумок и оттащила ее от порога, чтобы можно было пройти.
– Господи, кабана ты в эту сумку запихнула что ли…
Ее голос был гладким, как отполированный камень, и в нем не было радости, только растерянность и досада. Она не обняла мать, лишь беспомощно взглянула на вторую поклажу — старомодный, разбухший от содержимого чемодан на колесиках, который стоял посреди паркетного пола, словно неуместный артефакт из другого времени.
Анна Степановна сделала маленький шаг вперед. Ее пальцы, дрожа от пережитых усилий, смущенно теребили пряжку на ремне плаща.
– Прости, Верочка… Наколотила тут кое-чего. Варенье нашему Вене, аджику, как ты любишь. Все со своего огорода, с папой вырастили… – голос ее сбивался от недавних физических подвигов и звучал виновато.
Вера вздохнула. Звук был бездонным, полным усталого предчувствия хлопот. Она перевела взгляд с чемодана на мать – на ее помятое платье, на платок, сбившийся набок, на крошечные капельки пота на верхней губе.
Анна Степановна, не дожидаясь предложений, опустилась на ближайший пуфик из белой кожи. Она сидела очень прямо, по-старорежимному, сложив на коленях натруженные руки. Дорога вымотала дотла. Поезд шел двадцать восемь часов, а потом еще в метро нужно было протиснуться с этим неуклюжим чемоданом, который все норовил застрять в турникетах.
Но как без него? Она никогда не приезжала к дочери с пустыми руками. Никогда. А уж тем более сейчас, когда не видела ее больше года.
– Ты что же, телефон-то сменила? – выдохнула Анна Степановна, осматриваясь. – Я четыре дня названивала, а абонент не абонент. У отца на второй день уже давление, на третий я и сама вся на нервах, сердце в пятки как подумаешь что тут у вас могло… — она махнула рукой, отгоняя воспоминания о недавних переживаниях. — Ну вот! А когда на четвертый день не дозвонилась, думаю все — за билетом пора. Взяла через три дня, а тебя как не было на связи так и нет, у нас всё душа не на месте, а потом пока дотарахтела до Московии этой вашей… Что с телефоном у тебя? Разве можно так издеваться над пожилыми родителями? Нам по семьдесят лет уже, не забыла? А я притащилась вот… с сумками.
Вера отвела глаза. Ее смуглое, всегда такое уверенное лицо залил слабый румянец. Она потрогала свой идеальный хвост, поправила несуществующую прядь.
– Да все хорошо, мам. Просто номер сменила, суета, забыла тебе сказать… – она произнесла это быстро, скороговоркой, глотая последние слова.
– И Венькин номер не отвечал.
– И ему тоже сменила. Мы перешли на другого оператора.
Сидя на жестком и не очень удобном пуфике, Анна Степановна невольно залюбовалась дочерью. Верочка… Их младшенькая, самая долгожданная, вымоленная. После двух сорванцов — желанная девчоночка, в которую вложили всю душу.
Мысли, как всегда, потянулись к сыновьям. Старший, Максим, там, за океаном, в каких-то Штатах. Уехал несколько лет назад по работе. Редко звонит, только по большим праздникам. Родились у него там их внуки, которых Анна Степановна знала лишь по фотографиям на экране телефона. Иногда она ловила себя на мысли, что представляет их голоса, смех, но фантазия упрямо отказывалась рисовать четкие образы. Слишком далеко.
— Мам, ты чего притихла? Нехорошо себя чувствуешь? — голос Веры прозвучал тревожно, выдергивая из грустных дум.
— Да нет, детка, просто задумалась. Отхожу с дороги. — Анна Степановна слабо улыбнулась. — Как Венечка? Мирно у вас?
– Он сейчас на футболе, должен с минуты на минуту прийти. Ты может пройдешь?
– Сейчас, сейчас, отдышусь. Ты мне воды принеси.
Вымеренной, поставленной походкой Вера отправилась на кухню, а у Анны Степановны высвободилась еще минутка на воспоминания. Средний сын, Александр, жил в городе, у них там, по месту — в Уфе, но виделись они редко. С невесткой, Нелей, у Анны Степановны как-то сразу не сложилось. Молодая женщина была резкая, с острым языком. Анна Степановна старалась: вязала внучкам платья, пекла их любимые пироги с капустой, привозила соленья. Но чувствовала — не угодишь. То платье не того фасона, то пирог слишком простой, деревенский. Она не спорила, не ссорилась. Глотала обиды, улыбалась и молилась, чтобы только Саше с ней жилось хорошо, в любви и согласии.
А вот за Веру душа болела больше всего. Девять лет назад выдали они её замуж за Илью, хорошего, работящего парня из соседнего городка. Зажили бы, да только после рождения Вениамина что-то не так пошло. Вернулась с малышом в отчий дом, а вскоре, оставив годовалого сына на них с Николаем, рванула в столицу — учиться и работать. Говорила, что задыхается в деревне.
— Ну а как вообще Венечка наш? Подрос, наверное, — тихо спросила Анна Степановна, отпив воды, и сердце её сжалось от знакомой щемящей боли.
Лицо Веры смягчилось.
— Вымахал, мам. Совсем большой. Тренер по футболу его хвалит. Только…
Она замолчала, отвернулась, делая вид, что поправляет вазу на консоли.
— Только до сих пор иногда спрашивает, когда мы поедем к бабе Ане и деду Коле в деревню. Особенно если расстроится или заболеет. Говорит, у вас там пахнет яблоками и пирогами, а тут… воняет от машин.
Анна Степановна закрыла глаза. Она помнила каждую ночь, когда Веня, уже забранный матерью в город, плакал в трубку и просился домой, к ней. Уже не плачет. Помнила, как её старик, Николай Васильевич, молча курил на крыльце, смахивая украдкой скупую мужскую слезу. Они отдали тому мальчишке всю свою немудреную нежность, а потом его просто забрали, как вещь. И объяснить ему ничего было нельзя.
— Он же должен быть с матерью, — убеждала тогда Анна Степановна больше себя, чем мужа. — Это правильно.
Анна Степановна еще в поезде, глядя на мелькающие за окном леса, пыталась представить себе внука. Каким он стал? Если в отца пошёл — Илья был высокий, кряжистый, — то наверняка вытянулся. Николай Васильевич так хотел посмотреть на него, всё просил: «Жена, сфотографируй побольше, мне тут одному скучно будет». Сам бы рванул в город, да слёг за неделю до её отъезда, схватил какую-то лихорадку. Лишь вчера утром поднялся, бледный, но упрямый.
— Ты справишься один-то? Не могу я сидеть тут, в неизвестности, душа изболелась вся, — причитала она, укладывая в сумку банки с вареньем.
— Справлюсь, справлюсь, — хрипел Николай, поправляя одеяло. — Поезжай. Только гляди там… чтобы у Веры всё ладно было. Сердцем чую, неспроста она от нас отдаляется.
Владимир Ролов, замечательный советский фотограф
— Ну вставай уже, мам, накормлю тебя хоть! — Вера повела мать вглубь квартиры, и её голос прозвучал уже чуть теплее. — Я как раз в кулинарии купила суп с лапшой и котлеты. О, а вот и Веня! — воскликнула она, услышав щелчок ключа в замке.
Дверь распахнулась, и на пороге возник вихрастый десятилетний паренёк со спортивной сумкой через плечо. Увидев бабушку, он на мгновение застыл, широко раскрыв глаза, а потом, скинув кроссовки на лету, буквально взлетел в прихожей и кинулся к ней, обвивая руками.
— Бабуль! Ты приехала!
Анна Степановна крепко-крепко прижала к себе его тёплое, пропахшее осенним ветром и мальчишеством тело. Слёзы текли по её щекам сами собой, и она даже не пыталась их сдержать.
— Ой, бабуль, задушишь сейчас, — рассмеялся он, но сам не отпускал её, запрокинув голову и сияя во всю ширину своей немного смущённой, но безудержно радостной улыбки.
— А ведь подрос-то как?! А?! — всхлипывая, любовалась бабушка, отводя его на шаг, чтобы разглядеть. Она заботливо поправила ему всклокоченные волосы, провела шершавой ладонью по загорелому лицу. — Совсем большой уже. А я тебе свитерок связала, зелёненький, с оленями… — её голос вдруг дрогнул от лёгкой растерянности. — Наверное, мал уже будет. Опять не угадала.
— Ничего, ба, довяжешь! — бодро заверил он её, снова обнимая. — Очень ждал тебя.
И вот теперь Анна Степановна сидела за чужим, слишком глянцевым столом, и пыталась утолить голод одной котлетой. Суп — лёгкий, почти прозрачный, с тонкими паутинками лапши — исчез, не оставив и следа сытости. Она с тоской посмотрела на блюдо, где ещё лежали пять аппетитных, но таких небольших котлет, которые Вера, как и суп, купила в кулинарном отделе супермаркета. Готовить ей было некогда.
— Мама, тебе ещё положить? — вежливо, но без настоящего радушия спросила Вера, уже вставая, чтобы унести тарелки.
— Да нет, детка, спасибо, я сыта, — соврала Анна Степановна, чувствуя, как предательски ноет под ложечкой. — С дороги есть не хочется.
Она оглядела кухню: техника, стильная мебель, свежий ремонт. У Вени в комнате — компьютер, гитара, модный спортивный уголок. На Вере — дорогой домашний костюм, золотые серьги в ушах. Никакой нуждой тут не пахло. Пахло чем-то другим — другим укладом, другими правилами.
«Сыт по горло, а голоден, — с грустной иронией подумала она. — У нас в деревне всегда стол ломился, даже если денег в обрез. А тут… может, в городе так и живут? Наполовину?»
Вениамин, уплетавший свою порцию, вдруг поднял глаза на бабушку.
— Ба, а ты почему одну котлетку съела? Они вкусные! Мама, дай бабушке ещё, она же с дороги! — его голос был искренним и тревожным.
Вера остановилась с тарелкой в руках. На её идеально гладком лбу наметилась легкая складка.
— Веня, не надо учить взрослых. Бабушка сказала, что сыта.
— Но она же… — мальчик умолк под строгим взглядом матери.
Анна Степановна поспешила вмешаться, ласково положив руку на его волосы:
— Всё хорошо, внучек, я правда уже наелась. Спасибо тебе.
Но в душе у нее ёкнуло. Детская прямота обнажила ту самую невидимую стену, которую она почувствовала с первой минуты. Здесь всё было красиво, правильно, но… диетично. И не только в еде. В отношениях тоже.
— Мам, ты, наверное, устала. Пойдём, я тебе постелю на диване в гостиной, — сказала Вера, уже взяв тот самый чемодан с гостинцами. — Завтра разберём твои запасы.
Анна Степановна кивнула и покорно пошла за дочерью, думая о том, что завтра она обязательно тихонько, чтобы никто не видел, достанет из чемодана кусок домашнего сала и краюху испеченного ею хлеба, привезённые из дому. И съест их, стоя у окна, глядя на спящий город, такой чужой и несытый. Сегодня Верочка не разрешила ей разбирать провизию и вообще сказала, что они «такое домашнее и жирное не едят».
Тишина в пустой квартире давила на уши. Последующие два дня Анна Степановна была предоставлена сама себе, как ненужный, забытый на полке предмет. Вера с утра убегала, бросив на ходу: «Обед в холодильнике, разогрей». Вениамин пропадал то в школе, то на футболе, то с друзьями — ловил последние тёплые дни осени.
Натянутость между матерью и дочерью висела в воздухе, густая и невысказанная. Анна Степановна пыталась занять себя: перемыла уже блестящую плиту, перегладила все вещи Вени — но чувствовала себя лишней, мешающей своим тихим присутствием в этом стерильном пространстве.
На третий день Вера, вернувшись с работы, прямо с порода завела разговор:
— Мам, давай я за билетом тебе съезжу. А то мало ли, вдруг не будет мест, сейчас самый сезон.
Анна Степановна опешила, отшатнувшись, будто от толчка.
— Да какой сезон? Юг у нас там что ли? И я только приехала, Верочка… — голос её дрогнул. — Хотя… может, ты и права, дочка.
Она покорно протянула документы. Сердце ныло. Она ведь обещала Николаю вернуться недели через полторы, думала, погуляют с внуком, наготовит им домашних щей и пирогов, освободит дочке руки. А тут… эта магазинная еда, в которую, ей казалось, работники от злости за маленькую зарплату, могли и наплевать.
Вера, купив билет, заметно повеселела.
— Ох, мама, вот досталась бы тебе боковушка возле санузла — не раз пожалела бы! — сказала она уже почти бодро. — Да и вообще ты у нас нормально побыла и так. Что тебе делать здесь? Через два дня домой!
— Быть может, ты и права… — тихо, почти шёпотом, согласилась Анна Степановна.
Мысль, что осталось терпеть всего два дня, видимо, согревала Веру. А однажды вечером, проходя мимо полуоткрытой двери в комнату внука, Анна Степановна неосознанно остановилась. Вера лежала на кровати сына, жаловалась ему тихим, усталым голосом:
— …Мешает же, включила на всю громкость, я ещё деликатно спросила, не оглохла ли она…
А потом раздался голос Вени:
— Мам, а когда дядя Витя к нам вновь приедет? Он обещал помочь с роботом, надо доделать.
— Скоро, сынок. Как только бабушка уедет, так сразу же… Скорей бы.
Воздух в лёгких у Анны Степановны вмиг куда-то исчез. Она прислонилась к прохладной стене, чтобы не упасть. Слезы, горячие и горькие, потекли по морщинистым щекам сами собой, не спрашивая разрешения.
Не помня себя, она зашла в комнату, насколько покидала свои нехитрые пожитки в тот самый чемодан на колёсиках, он уже был пустым. На необычный шум, оповещающий об активности, вышла Вера. Спросила удивлённо:
— Мама? Ты куда это?!!
Но Анна Степановна не находила в себе сил на объяснения. Вслух говорить такие вещи она не могла. Она… Теперь лишняя… Для родных-то… Она мчалась по чужому городу к вокзалу, в ушах продолжали звенеть крики и уговоры дочери, которые тонули в гуле машин и в свисте ветра в ушах. Причину своего бегства она так и не смогла вымолвить. Слишком больно было произносить вслух, что она — помеха. Что какой-то «дядя Витя» теперь важнее и желаннее нее.
Сколько было вложено души и сил в эту Верочку! Ведь в детстве она болела так, что ночи напролёт сидели у её кровати с Николем. А капризы первые лет десять… А внука вырастили… А теперь мать стала лишней. Выбросила ее Верочка за борт и отряхнула руки. А может и номер телефона она специально сменила, чтобы старики им более не надоедали? Вот как.
На вокзале она просидела всю ночь, кутаясь в теплую шаль, пахнущую домом. Она поменяла билет на пятичасовой поезд, утренний. Боковушка сверху, и пусть. Лишь бы уехать.
Под мерный стук колёс она плакала тихо, чтобы не слышали соседи по купе. Вспоминала молодость, детей. Как же так вышло? Они отдали им всё, что могли, каждую крупицу тепла и заботы. А под старость лет оказались никому не нужны.
Поезд подошёл к её маленькой станции поздним утром следующего дня. И на перроне, сутулясь от утреннего холода, её уже ждал он. Николай Васильевич. Увидев её, лицо его расплылось в улыбке.
— Анечка, как я рад тебе! А то заскучал уж совсем. Смотри — похудел как! — пошутил он, забирая её тощий чемодан.
И Анна Степановна впервые за несколько дней улыбнулась в ответ. Сквозь слезы. Потому что хоть кто-то её ждал. Хоть кому-то она была ещё нужна.
