Людмила видела сон про потоп. Вода шла из щелей, заливала комнату, кровать. Она пыталась остановить её руками — бесполезно. Пальцы проходили сквозь неё, как сквозь воздух. Во рту соль. И вдруг она проснулась.
4:47. Экран телефона светит в темноте.
Жара уже ползёт под одеяло. Виктор рядом спит, но даже во сне лицо у него напряжённое. Десять лет почти подряд Люда смотрит на это напряжение и не знает, как его убрать.
Она встала, прошла на кухню. Холодный пол под ногами. Налила воды, села у стола, смотрела в окно. Только море шумит, никого нет. Впервые за десять лет ей показалось странно: почему она боится.
Боится быть плохой. Боится сказать нет. Боится, что её бросят.
Когда Виктор вышел на кухню, уже было светло.
— Ты не спала опять?
— Не спалась.
Он сел напротив, посмотрел на неё так, как смотрел в молодости. Внимательно. Как будто за ней можно углядеть истину.
— Вить, давай в этом году Машку с Гришей не будем звать.
Слова повисли в воздухе. Виктор не ответил сразу. Потом засмеялся.
— Серьёзно?
— Совсем серьёзно. Давай скажем, что ремонт. Или что-то ещё придумаем.
— Люд, это же в первый раз, да? Я столько лет жду, когда ты сама до этого дойдёшь.
— Я дошла.
Виктор встал, прошёл к ней, поцеловал в макушку. Долго стоял так, держа за плечи. Как будто надо было придать её силы.
— Помнишь, в прошлом году Алёнка унитаз сломала?
— Помню. Три дня скрывала.
— А потом напольное покрытие гнило. Пять тысяч рублей. Сказала, что ничего не знает.
Люда кивнула. Помнила каждый раз. Каждый был записан в её памяти, как в архиве.
— Машка духовку сожгла. ТЭН перегорел, когда полотенца сушила, как фанера над водой. Гриша каждую ночь смотрит телик с включённым светом, утром говорит, что море шумело.
— А главное — никогда не спросили, нужна ли нам помощь, — сказала Люда. — Про еду. Про коммунальные платежи. Они как гости, а гостей нужно… ну, угощать.
— Они обживаются, как хозяева. Вот в чём дело.
Виктор взял стакан воды, выпил.
— Я звоню Машке сегодня.
— И что ты ей скажешь?
— Правду. Что мы устали.
Виктор кивнул. И они молчали, слушая, как ещё спит город, ещё спит их край света.
Звонить было страшно. Люда сидела с телефоном в руках и ждала, когда хватит смелости. Когда кровь перестанет колотиться в ушах так громко.
Наконец набрала.
— Алло, Лёнька, — голос Машкин бодрый, весёлый, как морс из пакета. — Соскучилась?
— Машуль, привет. Слушай, я… — Люда задержала дыхание. — Мне надо что-то тебе сказать. В этом году вы не сможете приехать.
Пауза.
— Как это, не сможете? Мы уже билеты смотрели! Кроме того, Алёнка здесь стажировку нашла на всё лето.
— Какую стажировку?
— Ну, работа. В Анапе. Хороший опыт будет.
Люда закусила губу. Работа на пляже. Шезлонги, наверное. Но не нужно спрашивать. Это же всё неправда.
— Машуль, у нас ремонт начинается. Воду отключат. Вообще жить будет невозможно.
— Какой ремонт в июне? Люд, ты что, не в себе?
— Просто… некогда принимать. Ремонт. Извини.
Второй раз Машка молчит. Это уже холодное молчание. Люда слышит, как в трубке гулкий вздох.
— Ладно. Поняла. Так у вас оттуда не требуется.
И бросила трубку.
Люда сидела с телефоном и чувствовала, как внутри что-то сжалось в комок. Как ком встал в груди. Как будто она побила маму. Как будто совершила что-то страшное.
Виктор вышел из комнаты, посмотрел на неё.
— Ну?
— Обиделась.
— Она обидится. И забудет. Если не забудет — ещё лучше.
Три дня Машка молчала. На четвёртый позвонила Алёнка.
— Тётя Люд, привет. Слушай, а я одна приеду? Ну на пару дней. Мне нужно устроиться на эту работу, потом сниму комнату. Правда, работа медленно оформляется. Может, я несколько дней у вас?
Люда почти согласилась. Слово уже формировалось на языке. Но она вспомнила ком в груди.
— Три дня, Алён. Не больше. Правда?
— Правда, тётя. Спасибо огромное. Вы такие дежурные.
Люда положила трубку и сказала Виктору:
— Алёнка приезжает на три дня.
— Люд, а это правильно?
— Не знаю. Но отказать не могла.
Виктор пожал плечами. Ничего не сказал. Но Люда знала, что он думает.
Алёна приехала с двумя чемоданами. Большими. С такими можно прожить два месяца и ещё останется место.
— Алёнка, ты на три дня же, — сказал Виктор, посмотрев на багаж.
— Это я так, на всякий, — улыбнулась Алёна. — Никогда не знаешь, что понадобится.
Первые два дня она была вежлива, даже помогала. На третий день перестала убирать за собой. Полотенца валялись по углам. На кухне блюдо с остатками лежало. Ванная — кошмар, косметика размазана по полкам.
— Алён, ты когда собираться-то будешь? — спросила Люда, стоя в дверях ванной.
— Ищу комнату, честно ищу. Только все дорогие, а мне на стажировке ещё не платят.
— Когда заплатят?
— Ну в конце месяца, наверное.
Люда молчала.
— Тётя Люд, ты же меня не выгонишь на улицу? Я же не чужая.
Люда повернулась и ушла. Не ответила. Потому что если ответит — может сказать правду.
Прошла неделя. Потом вторая. Алёнка ходила на работу, возвращалась поздно, приводила с собой подружек, и они шумели до полуночи. Одна раз привела девчонку ночевать.
— Тётя Люд, это Кристина. Она на одну ночь. Можно?
Люда хотела сказать нет. Смотрела на Кристину, которая мялась в коридоре.
— Можно, — сказала.
Кристина осталась на четыре ночи.
А потом произошло то, что должно было произойти.
Виктор вошёл на кухню и остановился.
На столе лежал его кошелёк. Рядом — Алёнка с телефоном. Пальцы её дрожали. Она не успела спрятать.
В комнате сразу стало очень тихо. Люда слышала, как в груди Виктора бьётся сердце. Свой ритм. Как стук по доскам.
— Ты что делаешь? — голос у Виктора был спокойный. Очень спокойный.
Алёнка повернулась. И в её глазах вспыхнул не испуг. Вызов. Люда это увидела. Вызов. Она не боялась. Она была уверена в себе.
— Я заказываю еду, — сказала Алёна. — Хотела просто фото номера взять.
— Номера. Серьёзно?
— Да, дядя Вит. Вы что же, думаете, я…
— Я думаю, что ты хотела снять деньги.
— Вообще не хотела.
— Хотела.
Люда стояла в проёме и не знала, как дышать. Кровь прилила к лицу, лицо горело. Губы её дрожали.
Алёнка поднялась со стула.
— Вы вообще, может, помните, что я не чужая? Я ваша семья!
— Семья? — повторил Виктор. — Семья не крадёт.
— Я не крала!
— Ты фотографировала чужую карту. Это кража.
Алёнка выбежала из кухни, хлопнула дверью в комнату. Люда услышала, как она швыряет вещи в чемодан. Агрессивно, злобно.
Люда прошла к Виктору, взяла его за руку. Его рука была холодная.
Вещи Алёнки появились у двери. Два чемодана, сумка, кроссовки. Вдруг их стало столько.
Люда постучала в комнату.
— Алёнка, выйди. Поговорим.
— Нечего говорить.
— Выйди.
Алёнка распахнула дверь. Лицо её было красное. Глаза блестели, но Люда не верила в слёзы. Вместо слёз там была ярость.
— Алёнка, ты обещала три дня.
— Я ищу комнату!
— Ты три недели живёшь здесь, требуешь еду, привлекаешь подружек, а теперь пытаешься взять деньги с карты. Это правда?
— Это неправда.
— Это правда. Уезжай.
— Куда мне уезжать?
— Не знаю. Ищи комнату, как говорила.
Алёнка подошла к двери, схватила чемоданы. Люда вспомнила, что видела эти чемоданы два месяца назад в квартире Маши. Они были там. На балконе. Упакованные. Как будто Маша все планировала. Как будто это был план.
— Вы жадные, — сказала Алёна. — Вы не любите никого.
— Может быть.
Алёнка вышла, хлопнула входной дверью так, что в доме всё загремело.
Люда стояла в коридоре и чувствовала, как горячая кровь бежит по венам. Как в подростковом возрасте, когда она в первый раз соврала маме. И маме поверила. Во рту ощущалась медь. Какая-то горькая медь.
Виктор вышел из ванной, взял жену за плечи.
— Всё, кончилось.
— Кончилось? — Люда смотрела на стену, мимо него. — Теперь позвонит Машка.
Позвонила на следующее утро.
— Ты что сделала с моей дочерью?!
— Ничего я не сделала.
— Ничего? Она плакала пол-ночи! Она тебе говорила, что ты для неё как мать? Что ты единственная, в кого она верила?
Люда слушала, и внутри что-то кровоточило.
— Машуль, она пыталась украсть карту…
— Ничего она не пыталась! Это он оскорбил её! Вы издеваетесь, Люда! Вы издеваетесь над ребёнком!
— Это не издевательство. Она…
— Слушай меня. Я подам в суд. У меня есть копии завещания папы. Он хотел дом разделить поровну. Помнишь? Я всё знаю. И я заберу свою половину.
Люда закрыла глаза.
— Машка, ты получала деньги за отказ от наследства.
— Может быть, но это не помешает мне подать иск. Я адвоката нашу уже позвонила. Так что подумай.
И повесила трубку.
Люда сидела на кровати и чувствовала, как покрывается холодом. Как это возможно. Как это вообще возможно. Машка. Её сестра. Такая маленькая Машка когда-то. На плечах у папы. Смеялась так, что видны были все молочные зубы.
Тамара Ивановна зашла с помидорами. Сразу заметила:
— Что случилось? Ты как от коровы пихнула.
— Да так, устала.
— Это не усталость. Это беда. — Тамара села на кухне, стала раскладывать помидоры. — Может, рассказать?
Люда рассказала.
Тамара слушала, кивала.
— Ты знаешь, они у всех в округе так отдыхают. Две недели назад у Кузнецовых были. Уехали, когда те в поликлинику пошли. Забрали чайник и три полотенца. А год назад у Петровых жили. Девочка их стиральную машину сломала и не признавалась. Сказала, что она сама сломалась.
Люда смотрела на помидоры и думала, что Тамара говорит об одной и той же девочке. Об Алёне.
— Тамара Ивановна, может, я преувеличиваю? Может, это я плохая?
— Люда. Ты кормила их десять лет. Без копейки. Они тебе благодарны когда-нибудь были?
— Нет.
— Вот и всё.
На следующий день Люда позвонила Серёже. Он работал адвокатом в Краснодаре. Они учились в одной школе, потом разъехались. Но помнили друг друга.
— Серёг, скажи. Если завещание отменено, может ли сестра что-то предъявить?
Серёжа слушал молча.
— Люд, это твоя Маша?
— Угрожает судом.
— Бред. Если завещание отменено и подписано, у неё нет никаких прав. Она получала деньги по договору. Есть документы?
— Есть.
— Спи спокойно. Это блеф.
Люда положила трубку и вздохнула. Впервые за несколько дней легче стало. Мышцы лица расслабились. Она потрогала свечение на руках — они остыли.
Вечером они с Виктором пошли на берег. Впервые. За три года.
Никого не было развлекать. Никого не было смотреть.
Сели на камни. Смотрели на то, как волны приходят и уходят. Приходят и уходят.
— Вить, я всё это время боялась быть плохой.
Виктор взял её за руку. Рука его была тёплая.
— Я тоже боялся. Но я боялся за тебя. Видел, как ты вянешь.
— Я боялась, что если я скажу нет, то я буду жадная. Эгоистка.
— А то, что они тебе ничего не дали — это нормально?
— Нет.
— Вот. Ты не жадная. Ты просто устала быть бесплатной.
Они сидели, пока солнце не спустилось за горизонт. Потом пошли домой. Виктор взял Люду за руку — так, как в молодости. И Люда вспомнила вдруг, что они когда-то любили друг друга так, что казалось, ничто не в силах их разлучить.
Сейчас она опять в этом уверилась.
Письмо пришло через неделю. Конверт с письмом от Маши.
Люда взяла его. Посмотрела на адрес. Узнала почерк. Потом просто разорвала.
Не читала. Потому что знала, что там. Маша напишет, что виновата. Скажет, что Алёна заболела. Попросит денег. И через месяц позвонит, как будто ничего не было. И спросит, можно ли приехать в следующем году.
Виктор смотрел на разорванный конверт.
— Ты не любопытна?
— Нет.
— Уверена?
Люда промолчала. Потом встала, пошла в комнату. Вышла с фотографией. Маша, пятилетняя. На плечах у отца. Смеётся.
Она положила фото на стол, посмотрела на него долго. А потом убрала в ящик стола. На самое дно. Где его никто не найдёт.
Сентябрь принёс прохладу. Город опустел. Люда ходила на рынок, продавцы её узнавали, здоровались. Она покупала помидоры, огурцы, виноград. Виктор встречал её на пороге, забирал сумки.
Однажды ночью она проснулась и слушала.
Только море. Никого больше.
Впервые за десять лет она услышала его по-настоящему. Не сквозь Маши голос, не сквозь топот Алёнкиных ног. Просто шум волн. Их волны.
Люда встала, прошла на веранду. Села в кресло, которое Виктор всё хотел выбросить. Посмотрела на звёзды.
Они были яркие. Крупные. Как в детстве.
Тогда их дом ещё строился. Отец таскал доски. Мать красила окна. Маша бегала рядом, хохотала. Люда помнила, как они мечтали, что дом станет их убежищем. Местом, где всегда будут все вместе.
Но время всё изменило.
Люда закрыла глаза. Она не знала, правильно ли она поступает. Может быть, через год она изменит решение. Может, Машка первой позвонит, и Люда не сможет отказать. Но сейчас — сейчас ей было хорошо.
И это было достаточно.
