Лада любила осень больше, чем весну. Весна была шумной, суетливой, с торопливым солнцем и грязными лужами под ногами. Осень же умела быть сдержанной и благородной. Она не спешила, не требовала, не сулила, а просто показывала свою красоту неторопливо, словно нарочно давая человеку время заметить каждую деталь.
В этот вечер парк был особенно хорош. Клены вдоль аллеи горели красным и медным, липы желтели ровно и спокойно, а под ногами мягко шуршал ковер из опавших листьев. Воздух был прозрачный, прохладный, пах мокрой землей и чем-то терпким, осенним. Лада шла медленно, почти не оглядываясь по сторонам, но замечая все: узкие скамейки, фонари, которые еще не зажглись, редких прохожих, спешивших к выходу.
После работы она часто задерживалась здесь. Домой не тянуло. По средам у них с Романом почти всегда была одна и та же история: приезжала ее мать. Светлана Николаевна появлялась без предупреждения, словно так и должно быть, и начинала с порога рассказывать о своих бедах. Проблемы у нее не кончались никогда: то здоровье, то соседи, то цены, то коммунальные платежи. Стоило ей начать, как Роман быстро находил повод уйти: то срочный звонок, то встреча с другом, то внезапное дело. Лада оставалась одна, и деваться ей было некуда. Приходилось слушать, кивать, успокаивать, обещать разобраться и помочь.
Сегодня была среда, и Лада надеялась, что если она задержится подольше, мать устанет ждать и уедет обратно. Она заранее написала Роману, что домой не торопится. Тот ответил почти сразу: сообщил, что сидит с другом в кабаке и, скорее всего, задержится. Лада убрала телефон в сумку и пошла дальше по аллее, позволяя вечеру идти своим чередом.
Осень вокруг казалась настоящим произведением искусства. Лада вспомнила строки Пушкина, те самые, про унылую пору и очей очарованье. Потом на память пришли стихи Бродского, резкие и точные, и тихие, почти деревенские строки Рубцова. Она не произносила их вслух, не останавливалась, просто шла и смотрела, как листья медленно падают с веток, как один за другим зажигаются фонари, окрашивая дорожки теплым желтым светом.
В глубине парка женщина кормила голубей. Птицы суетились у ее ног, хлопали крыльями, поднимая сухие листья. Чуть дальше на скамейке сидела пожилая пара, тесно прижавшись друг к другу. Лада прошла мимо, не задерживаясь. Ей хотелось идти дальше, глубже, туда, где дорожки становились уже, а деревья смыкались кронами.
Телефон в сумке молчал. Ни звонков, ни сообщений. Это ее устраивало. Время шло незаметно, словно осень сама держала его в ладонях, не давая ускориться. Лада дошла до пруда, постояла у воды, глядя на темную гладь, в которой отражались редкие огни. Листья плавали у берега, собираясь в пестрые островки.
Она еще немного постояла, потом повернула обратно. Парк постепенно пустел. Прохожих становилось все меньше, ветер усиливался, срывая с деревьев последние листья. Лада поправила пальто и ускорила шаг, но все равно не спешила слишком сильно. Дом никуда не денется, подумала она, и снова позволила себе идти медленно.
Когда она вышла из парка, небо уже окончательно потемнело. Город жил своей вечерней жизнью: загорались окна, по дороге тянулся поток машин, где-то гудел трамвай. Лада свернула к дому, бросив последний взгляд на аллею, которая скрылась за поворотом. Осень осталась там, за деревьями, спокойная и красивая, словно обещая, что еще не раз даст ей повод задержаться.
Телефон она достала лишь тогда, когда подошла к дому. Экран оставался пустым, ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Лада убрала телефон обратно и поднялась по ступенькам подъезда. Лифт, как назло, не работал, и она пошла пешком, неторопливо поднимаясь на свой этаж. На площадке горела тусклая лампочка, давая желтоватый свет, от которого стены казались еще более серыми.
Подойдя к двери квартиры, Лада машинально потянулась к ключам, но остановилась. Дверь была не заперта. Она слегка приоткрылась от ее прикосновения. Внутри горел свет.
Лада вошла и тихо закрыла за собой дверь. В квартире было тепло, пахло чаем и чем-то сладким. Светлана Николаевна сидела за кухонным столом, на стуле у окна, облокотившись локтем о подоконник. Перед ней стояла чашка, рядом лежала сумка.
— Думала, вы с Ромкой совсем домой не придете, — сказала она, не оборачиваясь.
Лада сняла пальто, повесила его на вешалку и прошла на кухню. Мать выглядела уставшей, но собранной. Пальто аккуратно сложено на спинке стула, волосы убраны, на лице привычное выражение человека, которому есть что рассказать.
— Я задержалась, — спокойно ответила Лада. — Прогулялась.
Светлана Николаевна вздохнула и сразу начала говорить. О том, как тяжело стало жить, как все дорожает, как пенсии ни на что не хватает, как в магазине опять подняли цены. Она говорила без пауз, будто боялась, что ее прервут. Лада слушала молча, поставила чайник, достала вторую чашку.
— А еще давление опять скакало, — продолжала мать. — Вчера еле уснула. Думаю, к врачу надо, а к какому — непонятно. В поликлинике очереди, терапевт вечно недовольная. И вообще, никто сейчас никому не нужен.
Чайник закипел. Лада налила чай, поставила чашку перед собой, села напротив. Светлана Николаевна немного помолчала, сделала глоток, затем продолжила, уже более деловым тоном.
— И машинка у меня совсем плохая стала. Руки болят, стирать тяжело. Я понимаю, что раньше как-то справлялась, но теперь уже не могу. Автомат нужен, доченька. Не роскошь ведь, а необходимость.
Лада посмотрела на мать.
— Мам, мы это уже обсуждали.
— Обсуждали, — ответила Светлана Николаевна. — Но что толку обсуждать, если проблема никуда не делась. Я ведь не просто так прошу, ты пойми. Здоровье не то.
Она немного помолчала, потом сказала:
— Попроси денег у своего отца. Он поможет. Для него это не проблема.
Лада поставила чашку на стол.
— Мам, я в прошлый раз у него просила на микроволновку. Я же ему говорю, что деньги для тебя. Он и так знает, куда они идут. Так пойди и сама попроси, — сказала Лада. — Он тебе не должен отказать.
Светлана Николаевна усмехнулась, но в усмешке не было веселья.
— Это тебе, Ладушка, он не отказывает. А меня он близко к двери не подпустит. Ты же знаешь.
Она отвернулась к окну и посмотрела в темноту. За стеклом мерцали огни соседнего дома.
— Я не могу к нему пойти, — добавила она. — Да и не пойду. Унижаться не стану.
Лада ничего не ответила. В кухне повисла пауза. Светлана Николаевна снова взялась за чай, потом начала говорить о другом: о протекшем кране, о мастере, которого пришлось вызвать, о том, сколько он взял за работу. Рассказ постепенно возвращался к деньгам, расходам, необходимости помощи.
За окном окончательно стемнело. Часы на стене негромко тикали.
Лада знала историю развода родителей почти наизусть. Она не раз слышала ее в разных вариантах: от матери и от отца. Каждый из них рассказывал по-своему, делая акценты на удобных для себя деталях. Разошлись они со скандалом, когда Ладе было двенадцать лет. До этого времени семья казалась обычной, без особых излишеств, но и без откровенной нужды. Отец много работал, мать вела хозяйство и трудилась на комбинате, куда когда-то устроилась по знакомству.
После развода в доме долго не утихали разговоры. Мать винила отца в холодности и безразличии, отец говорил о предательстве и лжи. Лада тогда не пыталась разобраться, кто прав, а кто виноват. Она рано поняла, что каждый взрослый оправдывает себя и ищет подтверждение своей правоты в глазах ребенка. Вставать на чью-то сторону она не хотела.
Жить Лада осталась с матерью. Отец съехал быстро, почти без объяснений, забрав только самые необходимые вещи. Однако он не исчез из жизни дочери. Алименты официально он не платил, но деньги на Ладу у него находились всегда. Он оплачивал ей путевки в лагеря, когда она училась в школе, помогал с репетиторами, когда пришло время поступать. Позже он помог с институтом, а когда Лада выходила замуж, взял на себя большую часть расходов на свадьбу.
Светлана Николаевна довольно скоро поняла, что бывший муж для дочери ничего не жалеет. Постепенно просьбы стали появляться чаще. Сначала они касались Лады: одежда, обувь, учеба. Потом речь пошла о бытовых вещах, о ремонте, о технике. Светлана Николаевна объясняла это просто: раз отец помогает дочери, значит, косвенно помогает и ей. Возражений она не принимала.
При этом Светлана Николаевна прекрасно знала, чем закончился ее брак. Она понимала, что сама стала причиной развода. На комбинате, где она работала, появился новый охранник, Михаил. Молодой, уверенный в себе, разговорчивый. Роман начался быстро и так же быстро стал известен не только им двоим. Светлана Николаевна тогда решила, что сможет уйти от мужа и начать новую жизнь. Она рассчитывала остаться с Михаилом, но тот не строил никаких серьезных планов. Через некоторое время он просто исчез, оставив ее одну со своими решениями.
О том, что происходит у них в семье, Алексею донесли почти сразу. Доброхотов всегда хватает, особенно там, где любят обсуждать чужую жизнь. Скандал был громким, с криками и обвинениями. После этого Алексей собрал вещи и ушел. Возвращаться он не собирался.
С матерью Лада осталась не потому, что так хотела, а потому, что так было принято. Отец навещал ее, забирал на выходные, звонил, интересовался делами. Он не говорил плохо о Светлане Николаевне при дочери, но и прощать бывшую жену не собирался. Для себя он поставил точку.
С годами Лада перестала вникать в старую историю. Она жила своей жизнью, училась, потом работала, вышла замуж. Но прошлое постоянно напоминало о себе через просьбы матери, которые с каждым разом становились все настойчивее. Светлана Николаевна привыкла к тому, что помощь приходит извне, и воспринимала это как должное.
В тот вечер, сидя на кухне, Лада слушала мать и понимала, что разговоры, начатые много лет назад, продолжаются в тех же интонациях и с теми же требованиями. История развода, давняя и вроде бы пережитая, по-прежнему влияла на их жизнь, меняя лишь формы, но не суть.
Лада выслушала мать до конца и сказала спокойно, не повышая голоса:
— Это последний раз. Дальше ты будешь копить сама. Перестань тратить деньги без счета.
Светлана Николаевна сначала замолчала, потом поджала губы. Глаза у нее заблестели, голос дрогнул.
— Ладушка, да разве я могу предугадать, когда у меня и что сломается? — сказала она. — На прошлой неделе кран потек, мастера вызывала. Каждый день расходы, то одно, то другое.
Лада ничего не ответила. Светлана Николаевна еще немного посидела, вздыхая и перекладывая сумку с места на место, потом встала.
— Ладно, пойду я, — сказала она. — Не буду вам мешать.
Она оделась, не задерживаясь, и ушла. Дверь за ней закрылась тихо.
Лада набрала номер мужа и коротко сказала, что он может возвращаться. Потом позвонила отцу и сообщила, что им нужно встретиться. Алексей ответил не сразу, но согласился, без особого энтузиазма.
Встретились они через пару дней в небольшом кафе недалеко от его работы. Алексей пришел вовремя, сел напротив, заказал кофе. Разговор он начал сам.
— Дочери я готов помогать всегда, — сказал он прямо. — Но вот Светке я уже устал. Тем более после всего, что было. Этого я ей не прощу никогда.
Он помолчал, потом добавил:
— Так ей и скажи. Лавочка прикрыта, кошелек опустел.
Лада призадумалась: как сказать об этом матери. Алексей расплатился и ушел первым, не оглядываясь.
На следующий день Светлана Николаевна позвонила сама. Лада сказала ей то же самое, что и накануне: помощи больше не будет. Денег они с Романом давать не станут. Они молодые, им самим они нужны. Насчет стирки Лада предложила простой выход: приносить белье к ним и стирать у них.
Светлана Николаевна долго молчала, потом сказала, что подумает, и повесила трубку.
Осень продолжалась. Листья падали, улицы пустели, дни становились короче. Истории, начатые много лет назад, подходили к концу не сразу, но шаг за шагом, без громких слов и резких движений.
