В деревне Колотовка жизнь текла медленно, будто вязкая речная вода, что лениво огибала старые ивняки. Здесь редко происходило что-то, что могло бы взволновать людей всерьёз. Разве что по весне корова отелится не там, где надо, или у кого-то курица вздумает нестись на чердаке — вот и все новости. Но за двумя девчонками местные поглядывали внимательно. Наташка и Людка. Одного года, из одной школы, да и характеры, казалось бы, одинаковые, тихие, смирные, без выкрутасов.
С детства их называли «две тени». Ходили всегда вместе на речку, в школу, по ягоды, по грибы. Наташка повыше, тёмненькая, глаза, будто вечно задумчивые. Людка наоборот, светлая, мягкая, будто солнышко её изнутри подсвечивает. Мать Людки смеялась: «Ты бы, Людмила, хоть раз разозлилась, а то ангелом так и останешься». Та только улыбалась: не её это дело – злиться.
Но если Людка росла тихой-тихой, то на Наташку деревня посматривала уже с опаской. Слишком рано она начала нравиться мальчишкам. Сначала местным, потом и городским, что приезжали на лето к бабкам. Особо ничего страшного девчонка себе не позволяла, но разговоры шли, и мать её, Прасковья Ефимовна, только и вздыхала, что «в подоле принесёт». Уж больно дочь красивая, да характер гибкий: влюбится, точно голову теряет.
Сами девчонки на это не обращали внимания. Для них главное было успеть после уроков к речке или на чердак клубный взобраться, мечтать, шептаться, делиться своими «великими тайнами». Людка слушала Наташкины истории о симпатиях, ухажёрах, а сама только разводила руками:
— Мне бы хоть кто понравился…
— Ты дура, — смеялась Наташка. — Оно как грянет, так и крышу сорвёт, не заметишь.
Лето того года выдалось жарким, пыльным, днём воздух стоял неподвижный, как стекло. Людка стала как-то быстро взрослеть: вытянулась, похорошела, и многие вдруг заметили, что тихая девчонка вовсе не так простенько выглядит, как казалось. Даже на сельских танцах несколько парней, что раньше только Наташку и замечали, начали подходить к Людмиле. Та краснела до ушей, отмахивалась, говорила, что ей надо домой.
— Люсь, ну ты чего? — удивлялась Наташка. — Ты же нравишься им.
— Не хочу, — тихо говорила та.
— Боишься?
— Не знаю.
Но Наташке было не понять. Она-то любила внимание. Оно грело, успокаивало, заставляло верить, что мир большой, а судьба обязательно повернётся к ней лицом. Тем более что дома становилось всё тяжелее: отец пил, мать молчала, а Наташка часто уходила из избы, чтобы не слышать ругани.
К осени Людка стала какой-то задумчивой, ходила медленнее, чем обычно, и даже смотрела иначе, будто сквозь людей. Наташка заметила это, но решила, что подруга просто устала. Сама она тогда увлеклась парнем из соседней деревни, высоким, резким, который умел так смотреть, что у неё в груди всё вздрагивало.
Они виделись украдкой, и Наташка редко рано появлялась дома. Прасковья Ефимовна сердито качала головой:
— Доведёшь ты меня, Наталья… Доведёшь.
— Мам, ну что такого? Я же не пропадаю.
— Пока не пропадаешь. —Слова эти звучали тяжелее, чем казались.
А потом случился тот день, когда Людка побледнела, подошла к Наташке после школы и тихо, почти беззвучно, сказала:
— Мне плохо.
— Что с тобой?
— Я… Я не знаю.
Наташка подхватила её под локоть, отвела домой. Людка плакала, как маленькая, закрыв лицо ладонями. И хоть Наталья была старше её всего на месяц, в тот миг она почувствовала себя взрослой.
Через неделю в деревне уже шептались:
— Людка-то… в положении.
— Да ну!
— А мать-то бедная…
— Кто же тот молодец?
— Кто-кто… Да разве скажет?!
Но Людка молчала. Молчала и бледнела день ото дня. Её мать ходила по двору будто тень потерянная. Обида, страх, стыд — всё перемешалось. Девчонку жалели, но и обсуждали без умолку:
— Тихонькая была… А оно вон как вышло.
— Вот ведь беда.
— Извращенец какой объявился. Девку обрюхатил и скрылся.
Наташка же не спала ночами. Ей казалось, что она должна знать. Должна догадаться. Но Людка не говорила, лишь повторяла:
— Я не могу… Не спрашивай.
И чем больше она молчала, тем гуще становились деревенские слухи.
Осень в Колотовке выдалась ранняя, мокрая. И будто сама природа сжалилась над Людкой, дожди лили без конца, и люди сидели по домам, меньше судачили, меньше глазели друг на друга. Но тишина эта была обманчивая. В каждом доме разговоры крутились вокруг одного и того же: кто же посмел тронуть тихую девчонку?
Людкина мать, Варвара Николаевна, старалась держаться, но худела с каждым днём. Она заходила в магазин, надеясь развеяться, но стоило ей появиться, разговоры обрывались, лица вытягивались, а глаза красноречиво говорили: «Бедная…» Жаль — жаль, но с примесью любопытства, а иногда и осуждения. Таких взглядов выдержать было трудно.
Людка же почти не выходила из дома. Сидела у окна, вязала что-то бесцветное, бесформенное: варежки или просто клубок ниток гоняла в руках, как будто это могло отвлечь. Но взгляд у неё был всё тот же, прозрачный, опустошённый. Наташка каждый день приходила, хоть подруга и отговаривала:
— Не ходи, Наташ. Люди ведь…
— Пусть люди хоть лопнут, — резко отвечала Наталья. — Я к тебе, а не к ним прихожу.
Однако с каждым визитом Наташка всё сильнее ощущала странное напряжение, что висело в комнате между ними. Людка будто что-то не договаривала, чего-то ужасно боялась. А однажды, когда Наташка спросила осторожно:
— Люсь, ты скажи… Кто?
Людмила вздрогнула так, будто по ней ударили.
— Наташ… не надо. Я… я не могу. —И снова слёзы, беззвучные, горячие, как боль.
Тем временем Прасковья Ефимовна всё чаще поглядывала на дочь с подозрением. Казалось бы, при чём тут Наташка? Но мать чувствовала, что у девчонки мысли где-то далеко, что она стала какая-то дерганая, мрачная. Да и домой приходила поздно, порой даже за полночь.
— Где шлялась? — спрашивала Прасковья настороженно.
— У Людки была.
— Каждый день у неё?
— А что? Ей же плохо.
Мать молчала. А вот отец, Илья Петрович, наоборот, стал слишком громким. Жил он, как и прежде, пил по вечерам, спорил с соседями, возмущался любыми новостями. Но стоило зайти разговору о Людкиной беде, он неизменно ругался:
— Да что вы все причитаете! Дело житейское! Не первая, не последняя!
Жена подняла брови:
— Илья, о чём ты? Девчонка-то бедовая не была.
— Вот именно. А раз не была, значит, сама виновата.
Слова эти резали слух так, что даже Наташка вздрагивала на кухне под дверью. Ей становилось неприятно слушать, как отец говорит о её подруге, но спорить она не решалась. Илья Петрович был человеком резким: когда пьяный, особенно распылялся.
Только позже Наташка заметила: когда разговор заходил о том, кто же мог быть Людкиным соблазнителем, отец начинал чесать затылок, отводил взгляд и чересчур поспешно менял тему. Тогда-то впервые по спине Натальи пробежал холодок, совсем лёгкий, почти незаметный. Но она отмахнулась: глупости.
Ближе к ноябрю разговоры в Колотовке вспыхнули с новой силой. Один мужик уверял, что видел Людку летом поздно вечером за старой мельницей, не одна была. Другая женщина клялась, что слышала разговоры из клуба: кто-то будто бы хвастался, но имени никто не разобрал. Третьи говорили, что это был приезжий.
А потом пришёл слух, от которого у всех будто дух перехватило:
— Людка сказала матери, но та скрывает.
— Да ну?
— Сказала, и мать плакала.
— А кто?
— Варвара Николаевна молчит… значит, страшная правда.
Слух был пустой, но зерно сомнений попало в почву и проросло мгновенно.
Наташка мучилась. Её подруга не могла быть с кем попало, она же не такая. Да и времени у неё почти не было, всё вместе ходили, вместе домой возвращались. Если что-то произошло, то когда? И с кем? Вопросы эти давили, как камень на груди.
Однажды вечером, когда дождь лил сплошной стеной, она снова пришла к Людке. Та сидела на кровати, бледная, руки дрожат. Наташка присела рядом.
— Люсь… Ты совсем себя загнала. Тебе нельзя так. Скажи хоть мне. Я одна об этом узнаю и всё. Больше никто.
Людка подняла глаза, такие несчастные, что у Наташки внутри всё перевернулось.
— Я не могу. Ты не поймёшь…
— Пойму.
— Нет.
— Люд… Я же подруга. Мы всю жизнь вместе.
Девчонка сжала руки так, что побелели пальцы.
— Наташ… если скажу, ты меня возненавидишь.
Наталья замерла.
— За что? Я? Тебя?
Людка опустила взгляд:
— Потому что… ты тоже пострадаешь.
Слова эти были странными, холодными, будто чужими. Наташка вздрогнула:
— При чём тут я?
Людка не ответила. Только отвернулась к стене, натянула одеяло на плечи и больше в тот вечер не произнесла ни слова.
Наташа вернулась домой поздно. В прихожей было темно, только из кухни просачивался тусклый свет лампы. Отец сидел за столом, перед ним мутная стопка.
— Где была? — спросил он тусклым голосом.
— У Людки.
— Опять.
— Ей плохо.
— Все теперь ее жалеют… — буркнул он.
Наташа уже собиралась уйти к себе, как он вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на дочь. Взгляд его был тяжёлый и колючий.
— А ты… ты в подоле не принесёшь?
Слова ударили по ней, как пощёчина.
— Пап, ты что?!
— Да так… — Илья Петрович отвёл глаза. — Шутка.
Но голос его был не шутливым. А у Наташи внутри что-то снова похолодело, только теперь не слабым сквозняком, а пронзительным лезвием.
Зима в Колотовке всегда приходила внезапно. Ещё вчера дороги были жидкими, серыми, а утром уже блестели под тонкой коркой льда. И будто вместе с холодом деревню накрыло новое напряжение, такое, что даже старики говорили тише.
Людка стала понемногу округляться. Живот ещё почти не виден под широкой кофтой, но женщины замечали. Замечали и переглядывались, будто ищут в её лице ответ на свой главный вопрос. Лишь Наташка ходила, сжимая зубы, и старалась никого не слушать.
Но разговоры о том, кто посмел, уже были не просто пересудами, люди начали строить версии. Варианты мелькали самые разные: и тракторист из соседней деревни, и какой-то «чужой мужчина», и даже шутники мальчишку-одноклассника приплели. Всё чепуха, но язык у деревни длинный, остановить его невозможно.
Однажды вечером Наташка пришла к Людке и застала там непривычную картину: Варвара Николаевна сидела на кровати рядом с дочерью и гладила ей плечи, как маленькой. На лице женщины была такая усталость, которую Наталья никогда ещё не видела.
— Ой, Наташа… — тихо сказала она. — Может, ты её уговоришь. Я уж не знаю, как быть…
— Люся, — присела рядом Наташа, — мы же подруги. Ну почему ты считаешь, что я не пойму?
Людка подняла взгляд: покрасневшие глаза, тихое дыхание, лицо совсем молодое и одновременно старое, как будто пережила чужую жизнь.
— Мне страшно, — прошептала она. — Очень страшно.
— Кого боишься? Меня? — попыталась улыбнуться Наташа.
— Нет… Боюсь тебе причинить боль.
Наталья вздрогнула.
— Ты что несёшь? Как я могу из-за этого пострадать? Это ж твоя… беда.
Людка закрыла лицо руками, всхлипнула.
— Наташа… если скажу, всё разрушится… у всех.
Слова были странные, пугающие. Но Варвара Николаевна вдруг резко сказала:
— Люда! Перестань. Ты должна пока молчать. Пока… не время.
— Тетя Варя! — сорвалось у Наташки. — Как это «не время»?! Она вся в страхе, а вы…
Но женщина лишь покачала головой.
— Ты не понимаешь, девочка. Не всё так просто. И… бог свидетель, я сама не знаю, что делать.
В этот вечер Наталья ушла, не добившись ничего. Но у неё появилось ощущение, будто за её спиной закрыли тяжёлую дверь, и ключ выбросили в снег.
Тем временем ее отец стал вести себя странно. Он почти не оставался дома, то «на пилораму пошёл», то «с мужиками на минутку», то в лавку «закупиться». Приходил поздно, злой, глаза красные, как будто недосыпал или пил больше прежнего. Но страннее всего было то, что при одном упоминании Людки он мгновенно мрачнел.
Однажды за ужином Прасковья Ефимовна осторожно сказала:
— Людка-то… совсем отчаялась. Говорят, мать её к врачу в район вести собирается.
Илья Петрович резко поднял голову:
— К врачу? На кой?
— А как же? Девчонке в таком положении обследоваться надо…
— Не надо её никуда везти! — рявкнул он так, что ложка в Наташкиной руке дрогнула.
— Илья, ты чего орёшь? — возмутилась жена.
— Да… ничего… — пробормотал он, опуская взгляд. — Просто… рано ещё её таскать. Замёрзнет.
Он говорил быстро, путано, и Наташа увидела, как у него дрожат руки. Ей стало нехорошо, но вслух она ничего не сказала.
Снежная метель стояла уже неделю, когда в деревню приехала Антонина Семёновна, фельдшер с участка. Женщина грозная, но справедливая. Она ходила всегда уверенно, и люди её уважали. Услышав о Людке, она сама пришла.
Тот вечер запомнила вся деревня: сначала у Варвариного дома остановились лыжи, потом свет в окнах погас минут на двадцать. Затем снова зажёгся. Никто не понимал, что происходит, но разговоры ходили такие, что старики крестились.
На следующий день Антонина Семёновна зашла к Прасковье Ефимовне. Села, выпрямилась, вздохнула:
— У Людки нервное истощение. Если так пойдёт, будет плохо. Надо с ней разговаривать. Она держит что-то страшное в себе, а это опасно.
— Так вы из неё ничего не вытянули? — спросила Прасковья.
— Она закрылась. Девка будто боится не родов, не будущего… а имени. Имени отца своего ребенка.
Наташа слушала за дверью. Слушала, и сердце у неё билось так сильно, что дрожали руки.
Фельдшер встала, поправила шаль:
— Я скажу одно. Кто бы это ни был, девку запугали и сильно.
И уже уходя, тихо добавила:
— И, похоже, запугал человек взрослый. Не парни эти молодые. Там… другая рука.
Эти слова прокатились по деревне, как стук в пустом доме: громче, чем можно представить.
В тот же вечер Наташа снова пришла к Людке. Снег валил хлопьями, дорогу замело по колено. Она постучала, дверь открыла Варвара Николаевна. Лицо у неё было серое.
— Наташа… Она сейчас… не может с тобой говорить.
— Мне надо.
— Девочка, оставь эту тему. Прошу. Для твоего же блага.
— Вы все меня этим «для блага» пугаете! — вспыхнула Наталья. — Что вы скрываете?! Кто?! Почему вы думаете, что я должна страдать?!
Женщина отвернулась.
— Приди завтра… когда… когда я решусь.
Но Наташа не ушла сразу. Она стояла у ворот ещё минут десять, пока в окне не мелькнула Людкина фигура. Девушка стояла, держась за подоконник, и смотрела на Наташу так, как смотрят те, кто заранее знает: впереди боль.
Той ночью ей снова не спалось. Отец ходил по дому, шаркал тапками, пил воду, вздыхал. Казалось, он тоже не находит себе места. Иногда остановится у её двери, постоит… и уйдёт.
Наташа лежала с открытыми глазами и боялась следующего утра.
Утро пришло тяжёлое, свинцовое. Небо низкое-низкое, будто нависло над деревней и придавило крыши. Наташка проснулась рано от ощущения, что в доме что-то не так. Тихо. Даже слишком. Ни стука, ни шагов, ни обычного отцовского храпа. Только холод тянется по полу, словно тонкий туман.
Она вышла на кухню… никого. Кружка на столе перевёрнута, вода рядом пролита. Ильи Петровича нигде нет. Мать сидела у окна, с руками, сложенными на коленях, и смотрела в белёсый простор. На её лице было что-то вроде смирения и страха одновременно.
— Мам… а папа где?
Прасковья Ефимовна вздрогнула, будто не заметила появление дочери.
— Ушёл.
— Куда?
— Сказал что «надо». И всё.
Слова эти прозвучали так странно и так тревожно, что у Наташки перехватило дыхание.
Но сильнее всего её поразило другое: мать не пыталась его оправдать, не злословила, не ворчала, будто она боялась. И эта боязнь передалась Наташе мгновенно.
К полудню стало ясно, что в деревне происходит что-то неладное. Люди ходили напряжённые, поглядывали в сторону улицы, что вела к реке. Там, говорили, Илью Петровича видели утром. Слово «пьяный» звучало среди разговоров часто, но не это тревожило людей, пьёт он всю жизнь, никто не удивляется. Тревожило другое: глаза у него были «как у бешеного», как сказал почтальон.
Наташка не выдержала. Надела куртку, шарф, ушанку и почти бегом направилась к Людкиному дому. Она знала: сегодня Варвара Николаевна обещала ей сказать. Обещала «решиться». Значит, всё наконец станет ясно.
Но сердце её билось так сильно, что вся дорога прошла как в тумане. Она постучала. Дверь открылась быстро, словно её ждали. Варвара Николаевна стояла бледная, губы дрожали.
— Заходи, Наташа. Надо… надо поговорить.
В комнате стояла Людка, бледная, с бледным лицом, но взгляд у неё был уже не растерянный, а решительный, почти обречённый.
— Наташ… — начала она тихо. — Я больше не могу молчать.
— Так скажи! Скажи наконец! Мы же подруги.
Люда села, положила руки на живот, словно защищая малыша.
— Это был… не парень. И не кто-то приезжий.
Наталья замерла.
— Кто?
— Это был взрослый мужчина.
— Кто?! — голос Наташи сорвался.
Людка глубоко вдохнула, словно ныряла в ледяную воду.
— Это был… твой отец.
Мир в этот миг перестал существовать. Не стало комнаты, стен, снегопада за окном — ничего. Только звенящая пустота и слова, которые Наташа не могла принять.
— Что?… Нет… Люсь, ты… ты ошиблась. Это… это бред!
Людка покачала головой.
— Он приходил летом. Когда ты была у тёти в посёлке. Я… я думала, что он пьяный и перепутал дорогу. Он говорил, что помочь хочет, что проводить до дома… а потом… потом… Он взял меня силой.
Голос её сорвался. Варвара Николаевна закрыла лицо руками.
— Я не верила! — всхлипнула она. — Я думала, дочь путает от страха… но он сам… он потом приходил… грозил… сказал, если хоть слово скажем, всем нам конец…
Наташа стояла посреди комнаты, будто окоченела. Внутри всё рвалось, ломалось, падало. Она не могла даже дышать.
— Он?.. Мой отец?..
— Прости, — прошептала Люда. — Прости, я не могла раньше сказать… Просто боялась, что он и тебе что-то сделает…
Наталья покачнулась, ухватилась за спинку стула. Сердце стучало так громко, что она едва слышала собственный голос:
— Где он?
Варвара Николаевна подняла глаза:
— Не знаю. Был с утра. Лицо страшное…
На улице уже собирались люди. Кто-то сказал, что видел Илью Петровича у старой овчарни. Кто-то, что он ходил по улице и кричал, как сумасшедший. Снег падал всё гуще, ветер завывал.
И вдруг раздался крик. Женский, высокий, пронзительный. С той стороны, где дорога поворачивала к реке.
Наташа побежала первой. Её ноги вязли в снегу, дыхание обжигало лёгкие, но она бежала, как будто сама жизнь гнала её вперёд.
У берега стояла соседка Марьяна, закрыв рот ладонью. Рядом с ней следы. Чьи-то тяжёлые, широкие. И ещё небольшие, как будто человек волочил ноги.
А у самого спуска к воде валялась мужская шапка. Наташа зажала рот: отцовская.
Марьяна дрожала:
— Он… он туда пошёл… к проруби… Я видела, но не догнала…
Наташа остановилась. Мир вокруг будто исчез. Только снег и ледяная гладь перед глазами.
Она не кричала. Не плакала. Просто стояла и смотрела в пустоту, туда, где тонули следы её детства, её семьи, её прежней жизни.
В деревне потом говорили по-разному: кто доказывал, что он сам прыгнул. Кто… что сорвался. Кто-то — что замело метелью и он не увидел края. Кто-то намекнул, что тюрьмы испугался… Никто не знал точно, и никто не стал выяснять. В тот день вода унесла тайну вместе с ним.
Весной у Людки родился мальчик. Крошечный, светленький, на мать похож. Варвара Николаевна радовалась тихо. Люда улыбалась редко, но её глаза стали спокойнее.
Наташа навещала их почти каждый день. Она держала малыша на руках и смотрела на него без страха. В её душе жила странная тишина. А какое-то тихое принятие, как будто жизнь сама объясняла ей: судьба не всегда справедлива, но у каждой боли есть предел.
— Ты его любишь? — однажды спросила Наташа.
Люда кивнула.
— Да. Он ни в чём не виноват.
Наташка опустила взгляд:
— И ты не виновата.
Людка взяла её за руку, мягко сжала.
— И ты тоже нет.
Весной снег сошёл, и на том месте у реки, где нашли шапку Ильи Петровича, выросла первая трава. Люди обходили это место стороной не по суевериям, а из уважения к тому, что там осталось навсегда.
А Наташа однажды подошла, постояла немного. И тихо сказала в ветреный воздух:
— Я прощу. Но не забуду.
Потом повернулась и пошла к дому Людки, туда, где плакал не просто ребёнок, а ее брат. Где жизнь ещё только начиналась.
