Когда отца увозили в больницу, Надежда набирала двух сыновей. Антон не взял трубку — летел в командировку. Илья приехал через три часа, хотя жил в другом конце города. Тогда она и поняла, на кого опиралась всю жизнь.
Но начиналось всё по-другому.
Надежда всегда шутит, что родила одного «принца на белой машине», а второго «как вышло». Сама смеётся, но где-то под рёбрами царапает. Антон, старший, серьёзный, с детства в костюме отличника. Илья, младший, вечно с порванным рюкзаком и словами наперевес.
Антон у неё «золото». Так и говорят все:
— Антошка у тебя золотой, Надя, — соседка Марина тянет, любуясь фотографией в рамке. — Такой вежливый, такой степенный.
Антону двадцать шесть, он с первого курса уезжает в другой город, присылает фото из офиса, с какими-то кофейными стаканчиками в руках, в рубашке, как из рекламы. Звонит редко, но ровным тоном:
— Ма, я на совещании, давай по делу.
По делу так по делу.
Илья совсем другой.
— Матушка родная, — любит он говорить, — ты не кипятись, щас всё порешаем.
Ему двадцать один, с четырнадцати лет таскает коробки на складе, подрабатывает где попало, покупает себе кроссовки и матери шарфики на распродаже. Учится средне, зато носит дома тяжёлые сумки и несёт это как флаг. Вечно шутит, переворачивает всё в смех, но глаза какие-то взрослые, настороженные.
Отец пьёт давно, ещё до Ильиного рождения. Как Надежда за него держится, она сама не знает. То ли стыдно одной оставаться, то ли страшно. Квартиру снимают уже пятнадцать лет — своей так и не обзавелись. Каждый месяц с зарплаты Надежда отдаёт тридцать тысяч хозяйке, ещё десять уходит на коммуналку. Остаётся на жизнь, еду, одежду. Никаких накоплений.
В тот вечер всё идёт по знакомой дорожке.
Слова сначала идут громче обычного, потом уже не слова, а крик. Посуда звенит, стул падает. Отец задевает плечом шкаф, матерится.
— Ну чё ты начинаешь, — бубнит он, мотаясь из стороны в сторону. — Я хозяин или кто.
Надежда уже не спорит. С годами научилась молчать, скользить мимо. Внутри только сухо, как в подвале.
Илья заходит с порога, вешает ключи на крючок, застывает в дверях кухни.
— Ты на кого руку поднимаешь, а? — голос у него низкий, прорезался совсем недавно, а уже как нож. — На женщину. На мать.
Отец разворачивается, красный, злой.
— Ты мне не указывай. Уходи отсюда.
— Я никуда не уйду, — Илья делает шаг вперёд. — Ещё раз к ней прикоснёшься — разговариваем по-другому.
— Илья, уймись, — шепчет Надежда. — Не лезь.
— Ма, стой. Хватит тебе терпеть.
Отец хватает его за грудки. Илья вырывается, толкает в ответ. Движения резкие, но он всё равно держится, не отвечает до конца.
— Всё, — орёт отец, захлёбываясь воздухом. — Чтобы твоего духа в этом доме не было. Слышишь. Гоню тебя.
— Да я и так на своих хлебах почти, — Илья усмехается, но щёки белеют. — Не переживай. Обойдусь. Матушка родная, пойдём со мной.
— Куда я пойду, — Надежда хватается за спинку стула. — Дом мой тут, работа рядом. Оставь.
Отец распахивает дверь, выставляет Ильину сумку прямо в подъезд, швыряет кроссовки.
— Уходи. И чтоб не видел.
Илья смотрит на Надежду.
— Ну, — говорит он, уже спокойнее. — Значит, так надо. Звони, если что. Даже если ночь, даже если утро. Я рядом.
— Ты же далеко снимаешь, — шепчет она.
— Я для тебя никогда не далеко.
Он поднимает сумку, берёт свои кроссовки в руки и уходит, не хлопая дверью.
Через час звонит Антон из другого города.
— Ма, ты чего опять плачешь?
Она рассказывает, перескакивая, как по ступенькам.
— Ну Илья твой, конечно, сам виноват, — Антон вздыхает. — Нечего было влезать. Папа мужчина, он сам разбирается. Я с папой поговорю, ладно, но ты не драматизируй.
Надежда кивает в трубку, вытирает слёзы рукавом.
— Антош, позвони ему, Илье, а?
— У него всегда всё по плану, не пропадёт. Я через неделю приеду, если всё с проектом нормально.
Неделя проходит, Антон не приезжает. Потом месяц. Жизнь тянется как нитка: работа, дом, крик мужа, редкие короткие звонки от Ильи.
— Живу, матушка родная, — смеётся он. — Комната у меня крошечная, но своя. Ты как, держишься?
Оно случается утром, когда Надежда собирается на работу. Муж сидит на стуле, ругается, что в карманах нет мелочи. Потом вдруг осекается, странно кривит рот, цепляется рукой за стол. Стул уезжает в сторону, он сползает на пол.
Надежда кричит, набирает цифры, даже не помнит, какие. Соседка Марина уже здесь, суетится, зовёт врачей.
— Инсульт, — коротко говорит врач в форме, присев на корточки. — Тяжёлый. Везём в больницу.
Мужа увозят, в квартире пахнет лекарствами и чужими руками. Надежда сидит на табуретке, не зная, за что взяться. Марина приносит воды, суёт в руку телефон.
— Сыновьям звони.
Антон не берёт трубку. Потом приходит сообщение:
«Ма, я в аэропорту, лечу в командировку. Поговорим вечером».
Надежда набирает Илью. Тот берёт сразу.
— Матушка родная, ты что так рано звонишь?
Она рассказывает сбивчиво, перескакивает с больницы на документы, на то, что врач говорит про долгую реабилитацию и непонятные прогнозы. Слово «прикован» режет слух.
— Адрес больницы диктуй, — резко говорит Илья. — И все документы папины сложи в папку. Паспорт, медицинский полис, всё, что находишь. Мне нужно понять, что с ним дальше.
— Тебе это зачем?
— Надь, — он впервые за долгое время называет её без шуток, — я к обеду уже в городе.
К обеду он и правда появляется. В толстовке, с рюкзаком за спиной, невыспавшийся. Заходит в квартиру, оглядывается не как гость, а как человек, который в ответе.
— Так, матушка родная, — говорит мягко. — Ты ела?
— Да какие там дела, — отмахивается она.
— Значит, будем считать, что ела. Поехали.
В больнице пахнет хлоркой и усталостью. В коридоре шумят каталками, кто-то ругается с регистратурой. Илья идёт первым, спрашивает, бумажки подхватывает на лету.
— Подскажите, где у вас вот этот? — он показывает фамилию отца.
Медсестра недовольно цокает, но всё равно объясняет.
Они заходят в палату. Отец лежит криво, половина лица сползла, рука не слушается. Глаза цепляются за Надежду, потом за Илью.
— Здорово, — спокойно говорит Илья. — Допился.
Отец пытается что-то сказать, но выходит невнятный звук. На секунду в его взгляде появляется что-то похожее на страх.
— Сколько с ним лежать? — спрашивает Илья у врача в коридоре.
— Минимум два месяца в больнице, потом реабилитация, — женщина листает карту. — Потом смотрим. Возможно, восстановится частично. Возможно, нет. Нужен постоянный уход.
— Понятно, — кивает Илья.
Антон так и не звонит. Ни вечером, ни на следующий день. Надежда проверяет телефон, как вечную рану, но там только реклама и пара сообщений от подруги.
На третий день Илья приходит к матери с серьёзным лицом.
— Надь, мы должны поговорить про квартиру.
Надежда замирает с чашкой в руках.
— Какая квартира?
— Эта, — он обводит рукой комнату. — Съёмная. Тридцать тысяч в месяц. Папа не работает, лежит в больнице. Ты одна зарабатываешь сорок две. Коммуналка десять. Остаётся две тысячи на месяц. На еду, лекарства, проезд.
Надежда медленно ставит чашку на стол.
— Я позвоню хозяйке, попрошу подождать. Папе пособие дадут по инвалидности, там хоть немного будет.
— Пособие будет через три месяца, если повезёт, — Илья присаживается рядом. — А хозяйка уже звонила, когда ты в больнице была. Говорит, что если не платим, освобождаем через две недели.
Надежда закрывает лицо руками.
— Куда же я пойду?
— Ко мне, — просто говорит Илья. — У меня комната в коммуналке. Маленькая, зато тихая. И я плачу за неё сам. Ты там рядом. Мы с тобой справимся.
— Илюш, — она качает головой. — Ты молодой. У тебя своя жизнь. А я со своими проблемами…
— Мать, — Илья берёт её за руки. — Я живу в этом городе только из-за тебя. Съехал от отца, чтобы не видеть, как он тебя убивает. Снимаю комнату на свои, чтоб иметь где принять тебя, если что. И вот оно — «если что». Собирай вещи.
— А Антон? — тихо спрашивает она. — Может, он поможет деньгами?
Илья достаёт телефон, показывает переписку. Длинная стена его сообщений Антону: «Папа в больнице», «Нужно решать с жильём», «Маме нужна помощь». И одна короткая фраза в ответ: «Ил, я сейчас на проекте. Сам разберись, ты же на месте».
Надежда смотрит на экран, и что-то внутри неё надламывается окончательно.
— Я думала, он золото, — шепчет она.
— Он золото, — кивает Илья. — Только чужое. Красиво лежит, но не греет.
Через неделю они вдвоём перевозят её вещи. Хозяйка квартиры недовольно цокает, но ключи принимает без скандала. Марина выходит проводить, обнимает Надежду молча.
Комната Ильи маленькая — двенадцать квадратов. Узкий диван у стены, старый шкаф, стол из разряда «кто-то выбросил, а мы подобрали». На стене криво висит календарь с прошлым годом.
— Ну, мать моя, — Илья ставит на стол сумку с её вещами. — Вот он, наш дворец.
— Илюш, — она растерянно оглядывается. — А ты где спать будешь?
— У меня организм тренированный, — смеётся он. — Я и на диване поперёк помещаюсь, и на стуле задремать могу.
Он раскладывает её ночную рубашку, аккуратно кладёт рядом полотенце. Позже тихо тащит из соседской комнаты старый раскладной матрас.
— Вот, — подмигивает. — Диван твой. Я на матрасе.
— Я на матрасе, — упрямо говорит она. — Ты молодой, тебе удобно везде.
— Мне удобно, когда ты рядом, — он пожимает плечами. — Остальное так, декорации.
Надежда садится на край дивана.
— Я тебе мешаю, — говорит тихо. — Ты молодой, у тебя жизнь, друзья. Я тут со своими таблетками, больницей.
— Матушка родная, — он усаживается рядом, опирается локтем на колено. — Знаешь, что моя жизнь? Я тыкаюсь по подработкам, ем что попало, и думаю, как тебе там одной. Сейчас я хотя бы знаю, что ты рядом и ешь нормально.
Она смеётся сквозь слёзы.
— Я никогда не думала, что так выйдет.
— Как говорится, не было печали, — ухмыляется он. — У нас просто свой сценарий.
Ночью он встаёт несколько раз, подправляет ей подушку, подносит воды. Не суетится, не спрашивает лишнего. Делает вид, что так и нужно.
Илья живёт в больнице и в очередях.
Каждый день ездит к отцу, разговаривает с врачами, таскает документы. Находит социального работника, оформляет инвалидность, выбивает место в реабилитационном центре.
— Вы молодец, сынок, — говорит ему пожилая тётка из соцзащиты. — Редко такое увидишь. А брат ваш помогает?
— Брат занят, — коротко отвечает Илья.
Вечерами он приходит усталый, падает на матрас, но всегда спрашивает, как у Надежды дела, ела ли она, не болит ли что. Иногда притаскивает пакет с продуктами, иногда — с бюджетными пирожными.
— Это что? — Надежда разглядывает коробку.
— Праздник, — ухмыляется Илья. — У нас теперь по понедельникам праздники. Потому что понедельник — дрянь, надо подсластить.
Антон звонит раз в две недели. Спрашивает, как дела, обещает помочь. Раз присылает пять тысяч — «на самое необходимое». Илья молча кладёт деньги матери на карту.
— Передай Антону спасибо, — тихо говорит Надежда.
— Передам, — кивает Илья. Но больше не пишет брату.
Через два месяца отца переводят в реабилитационный центр. Речь не восстановилась, правая сторона не работает. Илья ездит к нему дважды в неделю, но Надежда отказывается.
— Я не могу на него смотреть, — шепчет она. — Столько лет я его терпела. А он нас из дома выгнал. И вот где мы теперь.
Илья не настаивает. Просто кивает и едет один.
Однажды вечером Антон присылает сообщение:
«Ма, я женюсь. Через месяц свадьба. Вы приедете?»
Надежда читает и не знает, что ответить. Илья, увидев её лицо, забирает телефон.
— Поздравляем, — печатает он. — Мы подумаем.
— Илюш, — Надежда качает головой. — Это же свадьба старшего сына. Я должна.
— Ты никому ничего не должна, — спокойно говорит Илья. — Он не был с тобой, когда было тяжело. Ты не обязана быть с ним, когда хорошо.
— Но он же мой сын.
— Я тоже твой сын, — Илья усмехается. — Только я здесь. Каждый день. А он там, где удобно.
Надежда молчит. Потом тянется, гладит его по голове.
— Я всегда думала, что опираюсь на Антона.
— Нормально думала, — он не даёт ей договорить. — Он у тебя с детства на пьедестале, я знаю. У каждого свой стиль. У Антона — звонки из аэропортов и важные дела. У меня — очереди и справки. Кто-то же должен по земле ходить.
Она смеётся сквозь слёзы, обнимает его крепко.
— Ты мой настоящий, — шепчет. — Илюшка мой.
На свадьбу они не едут. Антон не спрашивает почему.
Зато в комнате появляется новая традиция: по вечерам Илья заваривает чай, они садятся на диван и просто разговаривают. О работе, о соседях, о том, что показывали по телевизору. Простые, негромкие разговоры, от которых становится тепло.
— Знаешь, — говорит однажды Надежда, — я всю жизнь хотела квартиру. Свою. Большую. А оказалось, что дом — это не стены.
— Дом — это где тебя ждут, — кивает Илья. — И где тебе рады. Остальное просто адрес.
Надежда тянет к нему руку, находит его пальцы и держит крепко, как в детстве, когда они переходили дорогу. Тогда она вела его. Сейчас он тянет её за собой, не отпускает.
И мир, в котором старший «золотой» сын где-то далеко, с чужими созвонами и вечной занятостью, отодвигается, как пружина под матрасом. Он не исчезает, просто перестаёт быть центром.
В тесной комнате, среди двух кроватей и одной старой тумбочки, у неё есть то, чего не хватает многим: человек, который не задаёт лишних вопросов и приезжает, когда все остальные пропадают.
Человек, который просто рядом.
