Таисия лежала на жесткой больничной койке, ощущая, как пульс в висках стучит тяжёлым молотом. Казалось, что каждая волна боли прокатывается через неё, оставляя за собой пустоту и слабость. Вчера вечером, когда давление поднялось так резко, что потемнело в глазах, она была уверена: не довезут. Скорая ехала медленно, или ей так казалось, а руки и ноги уже не слушались, будто стали чужими. В палате пахло лекарствами, влажной тряпкой и чужой тревогой.
Она лежала и ругала себя: «Зачем же я квартиру переписала? Куда голова смотрела?» Столько раз ей говорили: не спеши, подумай, посоветуйся. И действительно, консультировалась же с юристом. Опытный мужчина, седой, спокойный, говорил простыми словами, как будто объяснял ребенку:
— Лучше составьте завещание, Таисия Ивановна. Или оформите дарственную с правом пожизненного проживания. Дарение можно и отменить, если одаряемый окажется неблагодарным.
Но Таисия смотрела на него и думала: «Какая там неблагодарность? Славик у меня один-единственный, кровиночка. Как я могу такое допустить, чтобы он оказался неблагодарным?» Она тогда смутилась, даже неловко стало за такие слова юриста. Сын ведь золотой у неё. Всегда, когда приезжал, обнимал, спрашивал, как она, что нужно купить, чем помочь. А когда она сказала ему о решении переписать квартиру, он загорелся: в глазах свет, в голосе нежность, какой давно не бывало.
— Мам, ты что, правда? — он обнял её, поцеловал в висок. — Ты у меня самая лучшая. Я тебя очень люблю, ты же знаешь.
Знала ли? Тогда она и не сомневалась. Сердце таяло, будто ей не шестьдесят семь, а снова двадцать пять, когда за ней ухаживал покойный муж, такой же внимательный, такой же горячий в постуаках.
Она тогда выписала доверенность, подписала бумаги — всё, как надо. Славик стоял рядом, улыбался, благодарил. И ей так легко стало, даже гордо: сын обеспечен, будущее у него твёрдое, ничего бояться не надо.
Но сейчас, лежа в больничной палате под равномерный писк тонометра, Таисия чувствовала, как в груди проходит царапина за царапиной. Тяжёлый осадок, больнее, чем давление.
«Что же я натворила?..»
Мысли возвращались к тому моменту снова и снова. Юрист говорил, предупреждал. И соседка Антонина тоже говорила: «Не спеши, Таисия. Живи в своей квартире спокойно. Все мы знаем: как перепишешь, сразу отношение меняется». А она только махнула рукой: «Не вырастила я такого сына, чтоб на матери наживаться».
Врачи ходили по палате, не обращая внимания на её тихие мучительные переживания. Молодая медсестра измерила давление, записала что-то в карточку и сказала равнодушно:
— Сегодня капельница ещё будет. Отдыхайте.
Отдыхать. Да какие тут силы для отдыха? Тело, как ватное, а голова, как скомканный клубок тревог. Её мучило не только состояние, не только страх умереть в больнице. Нет, страшнее было другое: ощущение, что она никому не нужна. Что её решение стало кому-то удобной возможностью, а не проявлением любви, как она думала.
От воспоминаний горло сжало. Таисия тихонько повернулась на бок, закрыв глаза, чтобы не видели её слёз. В палате лежало ещё три женщины, каждая со своими болячками и заботами. Никто не обращал внимания на старушку, которая старательно молчала, чтобы никому не мешать.
«Надо было завещание… Завещание…» — снова и снова стучало в голове.
Когда вечером пришла врач с результатами анализов и сказала, что состояние стабилизируется, Таисия только вздохнула. Но внутренне ей не стало легче. Её собственная глупость, как она теперь думала, давила хуже всех болячек.
Она не могла забыть сына, его радость, обнимания, слова о любви. «Почему же мне сейчас так пусто, так страшно?» Ведь должен же он позвонить, спросить, как она. Должен же прийти.
Но день близился к ночи, а телефон лежал словно мёртвый. Ни звонка, ни сообщения. Только в голове мерцало тяжёлое, нехорошее предчувствие: неужели Славик уже считает, что квартира его, а остальное… остальное пусть само по себе идет?
От этой мысли Таисия почувствовала новый приступ тревоги, будто давление снова подбросило вверх. Она сжалась, спрятала лицо в подушку и призналась себе в страшном:
— Господи… что ж я натворила…
Уже через неделю после того, как Таисию выписали домой, к ней заявилась Лена, невестка. Заявилась, как всегда, без звонка, резко, будто хозяйка всего подъезда. Дверь открылась… и в квартире сразу стало тесно. Лена вошла стремительно, стукнула сумкой по комоду, откинула шарф, будто он ей мешал дышать, и огляделась критически.
— Так… — протянула она, сдвинув брови. — Ну, понятно. Всё по-старому. Мама, нам придётся здесь глобально всё менять.
Она продолжала осмотр, как риелтор, впервые увидевший объект недвижимости. Потолок, стены, старые ковры — всё вызывало у неё недовольство.
— Потолки жуткие, стены выгорели. Пол тоже скрипит. Мебель давно уже музейная. Как вы тут живёте?
Таисия стояла у двери, держась за косяк, чтобы не показать, как подгибаются ноги. Она ещё не отошла от больницы, от капельниц, от тревожных ночей. Слабость накатывала волнами, но Лена и не взглянула в её сторону, будто пришла не к человеку, а в пустую квартиру, где нужно только оценить будущий фронт работ.
— Лена, милая… — тихо начала Тая. — Пока я живая, ничего менять не надо. Потом… делайте что хотите, я не против. Но сейчас… Дай мне немного времени в покое пожить.
Лена обернулась, подняв брови так высоко, как умела только она.
— Мама, ну что вы такое говорите? Времени нет. У нас дочь взрослая, сама знаете. Не сегодня-завтра замуж надумает. А жильё ей надо? Надо. И что, ей в эту старость въезжать? Обои доисторические, мебель… пережиток. А для ремонта бригаду я уже нашла. Мужики ответственные и недорого берут.
Слово «ремонт» ударило по Таисии тяжело, как молот. Она ухватилась за край стола, чтобы удержаться на ногах.
— Лена… родная… не трогайте пока ничего. Я только из больницы, я ещё даже… оправиться не успела.
— Ну так отдыхайте, — отмахнулась невестка. — Мы тихо всё сделаем. Вы даже заметить не успеете. А мебель старую мы вынесем, она всё равно никуда не годится.
Таисия почувствовала, как сердце снова забилось неровно, будто провалилось куда-то, а потом рвануло вверх. В висках застучало. В груди сжалось.
— Не надо… — едва слышно прошептала она. — Я прошу… не надо.
Но Лена уже листала телефон, показывая какие-то картинки с обоями и натяжными потолками.
— Вот, смотрите! Красиво же! Современно! Представляете, как всё преобразится? А то, извините, ваша квартира уже из прошлого века.
Словно холодной ледяной рукой тронули Таю за спину. Она смотрела на Ленины блестящие глаза, на уверенные жесты, на безапелляционность в голосе и понимала: её мнение вообще не учитывается. Она уже лишняя. И в данный момент лишь временное препятствие.
«Квартира уже их. Всё уже их…» — пронеслось в голове.
Словно кто-то изнутри резко выключил свет. Голова закружилась, ноги подкосились, дыхание стало поверхностным.
— Лена… мне… плохо…
Но невестка только фыркнула:
— Мам, вы всё слишком близко к сердцу принимаете. Надо идти в ногу со временем, а не цепляться за старьё.
Тая попыталась сделать шаг, но перед глазами поплыли стены, потолок смазался, а воздух в груди будто застыл.
Еле-еле, дрожащими руками, она нащупала телефон и набрала соседку Нину. Голос её был едва слышен, сиплый:
— Ниночка… зайди… пожалуйста… плохо мне…
Нина прибежала через пять минут. Увидела побледневшую Таисию, посеревшие губы, блуждающий взгляд и сразу же вызвала скорую, не теряя ни секунды. Лена в это время стояла в дверях кухни, с телефоном в руках, и раздражённо повторяла:
— Ну что опять случилось? Мам, вы правда так из-за ремонта переживаете?
Но Таисия уже почти не слышала её. Боль отступала куда-то далеко, уступая место онемению, пустоте и страшной мысли:
«Не за ремонт… За то, что я сама себя уничтожила…»
Когда врачи увозили её на каталке, она закрыла глаза и подумала, что, может быть, в больнице ей и правда будет спокойнее, чем в родной квартире, которая перестала быть родной.
Вот уже четвёртый день Таисия лежала в палате, слушала шуршание халатов, тихие переговоры врачей за дверью и мерный стук капельницы. Вчера её привели в стабильное состояние, давление перестало прыгать, но слабость всё ещё держала, будто тяжелая мокрая простыня была накинута на тело.
Она почти не вставала с кровати от подавленной, тягучей тоски. За эти дни телефон её молчал, как будто облысел от забвения. Сын опять не звонил и не спросил: «как ты?». Только два сухих сообщения: «Мам, завал на работе», «Скоро приеду». И больше ничего.
Таисия читала эти слова снова и снова и каждый раз чувствовала укол, будто писал чужой человек.
Она пыталась себя успокоить: «Работа… молодые заняты…», но что-то внутри не верило. То самое женское, материнское чувство, которое всю жизнь спасало её от ошибок, а на этот раз вот подвело.
Она нежно гладила краешек одеяла, словно пыталась согреть этим жестом собственные мысли.
«Они ждут… они просто ждут, когда меня не станет…»
Эта мысль приходила не первый раз. Но сегодня, на четвёртый день, она уже не казалась страшной фантазией. Она стала почти реальностью, застывшей в воздухе.
— Вы чего это такая невесёлая? — спросила соседка по палате, Марфа Степановна, женщина крепкая, прямолинейная, с острым взглядом. — Врач сказала, давление ваше лучше. Радоваться надо, а вы опять в подушку уткнулись.
Таисия попыталась улыбнуться:
— Да так… думаю…
— Ясно дело, думаю. Тут все думают. Только думать надо с пользой. Что вас гложет-то?
Тая помолчала, долго подбирала слова. Потом тихо, будто боялась саму себя услышать, произнесла:
— Сын… Я квартиру на него переписала. Думала, что сделала правильно. А он… какой день даже ни разу не заехал. Пишет, что времени нет. А невестка уже ремонт планирует. Мебель мою старую вынести собралась. До больницы меня довела… И сейчас вот… — она сжала пальцы. — Мне кажется, они… смерти моей ждут.
В палате повисла тишина. Только тонометр у соседки щёлкнул.
Марфа Степановна вздохнула, приподнялась на подушках:
— Таисия Ивановна… вы уж простите, я скажу прямо. Вас обманули. И если квартира оформлена дарением… это плохо. Очень плохо. Сын может и золотой был, но люди меняются, когда чувствуют власть над чужим имуществом.
Таисия отвернулась к окну:
— Не могу я про него дурное думать. Он же мой… единственный.
— А вы сейчас о себе думайте, — не унималась Марфа. — В суд подавайте на отмену дарения. Неблагодарностью это называется, между прочим. Вам угрожает ухудшение жизни… вот и повод. Глядите, люди и не на такое способны.
— Судиться с сыном?.. — Тая будто подавилась воздухом. — Да вы что… Это же… родной человек. Как же я против него пойду?..
Марфа покачала головой:
— А он, выходит, против вас пошёл. Квартира ваша? Ваша. Живёте вы? Живёте. Так почему вас трясёт от страха в собственном доме? Сын родной — это хорошо. Но родные дети иной раз чужими становятся, когда запах собственности в нос ударит.
Таисия заморгала, чтобы удержать слёзы. Она и сама знала: правда в словах соседки есть.
— Вон медсестра Юля рассказывала, — продолжала Марфа, будто специально желая добить удушающую тишину. — У её тётки сын квартиру забрал, и сразу переехал. Она теперь в коммуналке. Понимаете? В коммуналке! Родной сын, между прочим.
Тая крепко сжала простыню.
«Неужели и меня ждёт то же?»
Мысли гремели в голове, как разбитая посуда. Но она всё ещё цеплялась за привычное, за образ сына, каким он был раньше.
— Может, он придёт… — прошептала она. — Наверное, занят очень…
Марфа крякнула, но ничего не сказала. Лишь поджала губы.
Таисия закрыла глаза и попыталась представить: вот открывается дверь, входит Славик, улыбается, несёт цветы, садится на краешек кровати. Говорит: «Мам, прости, я переживал. Я с тобой».
Но чем ярче становилась эта картинка, тем сильнее она чувствовала, что это не реальность, а просто память. Может, даже иллюзия, за которую она держится, как утопающий за тонкую ветку.
Вечером телефон коротко пискнул. Одно новое сообщение:
«Мам, прости, много дел. Я завтра, наверное, загляну».
«Наверное». Одно слово, и всё внутри у неё опустилось.
Тая положила телефон на тумбочку, аккуратно, будто он мог разбиться от слишком резкого движения. Закуталась в одеяло, отвернувшись к стене.
«Если завтра он не придёт… значит, всё. Значит, и правда я лишняя. И квартира теперь для него главнее меня».
На пятый день, когда утренние обходы уже прошли, а Таисия вяло ковыряла ложкой жидкую кашу, дверь палаты распахнулась так резко, что все женщины вздрогнули. На пороге стоял Славик, помятый, взволнованный, с покрасневшими глазами, будто не спал ночь.
— Мам… — вздохнул он, быстро подходя к её кровати. — Мамочка… прости, что раньше не мог…
Таисия подняла голову. Сердце трепыхалось, как пугливая птица. Она даже не сразу поверила, что это действительно он.
— Славик… ты пришёл… — голос сорвался, стал слабым и неровным.
Сын сел на край койки, взял её за руку, потную от волнения. Марфа Степановна, лежащая напротив, одобрительно хмыкнула, но тактично отвернулась, делая вид, что её это не интересует.
— Мам, я… — Славик провёл рукой по лицу, словно собираясь с духом. — Я, кажется, жену свою не узнаю. Лена… она совсем оборзела. Представляешь: без меня бригаду наняла! Мастера уже завтра должны были стены ломать. Ты лежишь в больнице, а она обсуждает, какую мебель выкинуть. Словно тебя уже нет.
Эти слова ударили в Таисию сильнее любого молотка. Она заморгала, пытаясь удержать дыхание.
— Сказала, что квартира «нам по праву положена». Что ты не выдержишь ещё одного кризиса. Что надо всё делать заранее… — он запнулся, сжал кулаки. — Мам, ей будто не я нужен, а твоя жилплощадь. Идти по головам… это у неё уже стиль жизни.
Таисия молчала, глядя на сына. Смотрела долго, пристально, будто впервые в нём видела что-то новое, взрослое, решительное, но в то же время растерянное.
— Я ей сказал, — продолжал Славик, — что если она хоть один гвоздь в стену вколотит, пока ты живая, я уйду. Она закатила истерику, начала кричать, что я маменькин сынок, что вечно я под тебя буду подстраиваться. А потом… — он отвёл взгляд. — Потом сказала, что ей всё равно, и пусть я… хоть к тебе переезжаю. Она даже чемодан мне собрала, представляешь?
Таисия невольно сжала его руку крепче, чем позволяла её слабость.
— Славик… сынок… — прошептала она. — Ты же не из-за меня с ней ругаться начал?
— Из-за неё, а не из-за тебя, — резко сказал он. — Мама, я не слепой. Я вижу, что ей на тебя наплевать. И на меня почти тоже. Только бы поскорей ремонт, наследство, выгода. Это не семья. Так не должно быть.
Он снова поднял глаза на мать.
— Пока поживу у тебя. Разберусь, подумаю. Я… — он тяжело вздохнул. — Я не променяю свою мать на чужие хотелки. Не для того ты меня растила.
Таисия почувствовала, как внутри медленно, осторожно разливается тепло, как весенний луч через окно после долгой зимы. Тепло, которого она боялась уже никогда не почувствовать. Неужели… неужели её мальчик всё же остался тем, кого она знала?
— Славик… ты только не ссорься сильно. Лена… она горячая. Может… она переживает тоже? — неуверенно попыталась смягчить Тая, больше по привычке, чем от убеждения.
Сын фыркнул:
— Переживает она только за квадратные метры, мам. На остальное ей дела нет.
Он пододвинул стул, сел рядом, положил ей руку на плечо.
— Я буду рядом. Я всё улажу. Ты главное выздоравливай, ладно?
Тая закрыла глаза и вдохнула спокойно. Сердце перестало биться в страхе. Она всё ещё чувствовала слабость, но вместе с ней пришло странное, осторожное облегчение.
Он пришёл. Он рядом. Он… её сын Славик. И пусть мир вокруг трещит, пока он держит её за руку, она жива.
— Только… — тихо добавил он, — мам, давай потом поговорим про документы. Не сейчас, ты еще слабая. Но позже… нам надо будет всё пересмотреть. Чтобы ты была защищена, я сам откажусь от дарения.
Таисия открыла глаза. Посмотрела на него внимательно, будто всматривалась в его душу.
И сказала без страха.
— Да, сыночек, позже… поговорим.
Потому что сейчас в его голосе не было ни корысти, ни настойчивости. Только забота. Та самая настоящая, материнская и сыновняя, что связывает людей сильнее любых бумаг.
Вячеслав остался с ней до вечера. И когда уходил, тихо сказал:
— Мам, я с тобой. Как бы там ни было, все равно я с тобой.
