Иван третий день был на даче один. Отпуск выдался тихий, почти безлюдный, и в этом было свое особенное удовольствие: не спешить, не подстраиваться, не ловить каждую минуту между делами. Жена, Людмила, уехала в город. У нее, как всегда, салоны, фитнес, какие-то новые процедуры, названия которых Иван не запоминал. Последние пять лет без этого она уже не могла, да он и не возражал. Оба они давно перевалили за полтинник, и если Люде хотелось оставаться ухоженной, привлекательной, ловить на себе взгляды, что ж, пусть. Ивану даже нравилось, когда знакомые мужчины говорили: «Хорошо выглядит твоя Людка», — будто это и его заслуга тоже.
Дача стояла на краю поселка, рядом с лесополосой. Старый дом, еще отцовский, с низким крыльцом и скрипучими половицами, был Ивану дорог именно своей неприхотливостью. Здесь он чувствовал себя нужным: всегда находилось дело, которое не терпело отлагательств. Вот и сегодня он с утра взялся за тополь, что рухнул во время недавнего шквального ветра. Дерево лежало вдоль двора, корявое, тяжелое, словно упрямо не желало расставаться с землей, в которой пустило корни много лет назад.
Иван допиливал толстый ствол, медленно, с передышками. Спина ныла, ладони гудели, но это была приятная усталость. Он снял рубаху, повесил ее на гвоздь у сарая, вытер лоб майкой и снова наклонился к бревну. Запах свежей древесины смешивался с теплым воздухом, стрекотали кузнечики, где-то вдалеке лаяла собака. Мир был прост и понятен.
Именно поэтому звук резко распахнувшейся калитки показался таким чужим и тревожным. Скрип петель прозвучал почти выстрелом. Иван вздрогнул, выпрямился и обернулся.
Во двор буквально влетел крупный мужчина. Лицо его было перекошено, глаза налиты злостью, движения резкие, дерганые. Он сразу же заметил лопату, прислоненную к забору, шагнул к ней и, схватив, сжал черенок так, что побелели костяшки пальцев.
— Где она?! — заорал он, срываясь на хрип. — Где?! Сейчас я вас обоих убью!
Иван на мгновение окаменел. Незнакомец был выше его на голову, плечистый, широкий, с тяжелыми кулаками. Рядом с ним Иван вдруг остро ощутил собственную хрупкость, возраст, давно ушедшую силу. Мыщцы уже не те, дыхание не то, и в драке шансов у него не было никаких.
Первым порывом было отступить, закрыться в доме, но разум взял верх. Любое резкое движение могло только усугубить ситуацию. Иван медленно опустил руки, стараясь говорить спокойно.
— Вы кого-то ищете? — спросил он, сам удивляясь тому, как ровно прозвучал его голос.
— Жену! — рявкнул мужчина. — Думаешь, я не знаю?! Сюда она пошла! Мне сказали!
Иван покачал головой.
— Вы ошиблись. Я здесь один. Никого, кроме меня, нет.
— Врешь! — мужчина шагнул ближе, угрожающе подняв лопату. — Соседи видели! Думаешь, спрятал и все? Я все равно найду!
Ивану стало не по себе. Он чувствовал, как холодок ползет вдоль позвоночника, но заставил себя не показывать страха.
— Послушайте, — сказал он, подбирая слова. — Давайте без глупостей. Если хотите, посмотрите сами. Дом маленький, двор на виду. Никого здесь нет, клянусь.
Мужчина еще несколько секунд смотрел на него исподлобья, тяжело дыша. Казалось, он колеблется, борется сам с собой. Потом вдруг махнул рукой, будто разом потерял интерес.
— Еще раз попадется, живой не уйдет, — бросил он и, развернувшись, направился к калитке.
Он ушел так же стремительно, как и появился, оставив после себя тяжелую тишину. Калитка снова скрипнула, хлопнула, и все стихло.
Иван еще долго стоял посреди двора, не в силах сразу вернуться к работе. Сердце колотилось, во рту пересохло. Он огляделся по сторонам, прислушался, не вернется ли тот, не мелькнет ли снова за забором его массивная фигура. Но вокруг было по-прежнему спокойно.
Иван еще некоторое время стоял на месте, прислушиваясь к каждому шороху. Ему казалось, что тяжелые шаги вот-вот раздадутся снова, калитка распахнется, и разъяренный мужик вернется, уже не с угрозами, а с делом. Он обошел двор, заглянул за сарай, бросил взгляд на дорогу за забором. Все было спокойно. Солнце стояло высоко, жара начинала давить на плечи, и даже недавний страх понемногу отступал, уступая место раздражению и усталости.
Иван вернулся к тополю, взялся за пилу, попытался завести ее, но мотор дернулся и заглох. Он чертыхнулся, дернул шнур еще раз. В этот момент ему показалось, что кто-то стоит за спиной. Иван резко обернулся.
Из-за кустов сирени, что росли вдоль забора, осторожно вышла женщина. Она словно боялась сделать лишний шаг, держалась настороженно, плечи были приподняты, будто она готова в любую секунду снова спрятаться. Платье на ней было простое, выцветшее, на ногах старые сандалии. Волосы убраны кое-как, на лице следы усталости и тревоги.
— Спасибо вам… — тихо сказала она, подойдя ближе. — Спасибо, что не выдали.
Иван растерянно смотрел на нее, пытаясь сообразить, откуда она взялась. Только сейчас до него дошло, что все это время женщина, вероятно, пряталась совсем рядом, в сирени, а он, занятый тополем и собственными мыслями, ничего не заметил.
— Это… это вас он искал? — спросил Иван, убирая пилу в сторону.
Женщина кивнула и вздохнула, словно из нее разом вышел весь воздух.
— Меня. Таисия я. А он Васька, муж мой.
Она на секунду замолчала, прислушалась, потом продолжила, уже увереннее:
— Озверел совсем. Ревнует к каждому столбу. К каждому мужику, что мимо пройдет. А сегодня и вовсе… — она махнула рукой и отвернулась.
Иван неловко переступил с ноги на ногу.
— Вы… вы давно здесь? — спросил он.
— Только забежала, — ответила Таисия. — Увидела, что он за мной увязался, вот и метнулась куда глаза глядят. Думала отсидеться. Не думала, что так… — она нервно усмехнулась. — Спасибо вам. Если бы вы сказали, что я тут…
Она не договорила, но Иван и без слов понял. В памяти еще стояли налитые злобой глаза того мужчины и сжатая в руках лопата.
— Да не за что, — пробормотал он. — Любой бы так сделал.
Таисия покачала головой.
— Не любой. Многие сейчас только о себе думают.
Она подошла ближе, и Иван разглядел ее внимательнее. Худенькая, почти прозрачная, с тонкими руками и узкими плечами. Казалось, ее и вправду можно сломать одним неосторожным движением. На запястье он заметил синеватый след, аккуратно прикрытый рукавом платья.
— Он вас… — начал Иван и осекся.
Таисия опустила глаза.
— Бьет, — просто сказала она. — Не каждый день, но если взбесится… держись. В прошлый раз руку вывихнул. Две недели с повязкой ходила, людям говорила, что упала.
Иван почувствовал, как внутри поднимается жалость, смешанная с глухой злостью. Он вспомнил Людмилу, ее ухоженные руки, дорогие кремы, фитнес-залы, и от этого сравнения стало не по себе.
— А уйти… — неуверенно произнес он. — Уйти вы не пробовали?
Таисия горько усмехнулась.
— Куда? В город? А кто меня там ждет? Ни детей, ни родни. Работа здесь, дом тоже здесь. Да и Васька… он ведь не всегда такой был. Раньше нормальный был мужик.
Она говорила и говорила, словно давно копила в себе эти слова и теперь не могла остановиться. Иван слушал, не перебивая, чувствуя, как его собственная размеренная жизнь вдруг трескается, открывая чужую боль, которой он раньше не замечал.
— Давайте так, — наконец сказал он, решившись. — Пройдите в дом. Посидите, отдохните. Пусть он успокоится. Здесь вас никто не тронет.
Таисия посмотрела на него с сомнением, потом снова оглянулась на забор, на дорогу.
— А если он вернется?
— Не вернется, — ответил Иван, хотя сам в этом не был уверен. — А если и вернется — разберемся.
Она колебалась еще несколько секунд, потом согласилась.
— Ладно. Ненадолго только.
Иван открыл дверь, пропуская ее вперед. Дом наполнился чужим присутствием, тихим, настороженным, но живым.
Он поставил чайник, достал из шкафа заварку, которую Людмила привозила из города, дорогую, ароматную, «чтобы как в хорошем кафе». Насыпал щепоть в заварочный чайник, залил кипятком. Движения его были размеренными, почти механическими, но внутри все еще не отпускало напряжение, оставшееся после неожиданного визита Василия. Он то и дело прислушивался, ловя каждый звук за окном, каждый скрип половиц.
Таисия сидела за столом, сложив руки на коленях. Она словно боялась занять слишком много места, быть лишней. Когда Иван поставил перед ней чашку, она благодарно кивнула.
— Спасибо… — сказала она и обхватила чашку ладонями, будто стараясь согреться.
Чай был горячий, с терпким запахом. Таисия сделала глоток и прикрыла глаза. Иван заметил, как дрогнули ее ресницы, как чуть расслабились плечи.
— Прилягте, если хотите, — предложил он после паузы. — Там диван. Устанете сидеть.
Она помедлила, но спорить не стала. Прошла в комнату, легла, поджав ноги, словно и во сне была готова вскочить и бежать. Иван принес плед, аккуратно накрыл ее.
— Отдохните, — сказал он тихо.
Таисия что-то пробормотала в ответ, уже сквозь дрему.
Иван вышел во двор. Работа с тополем ждала, и он был даже рад вернуться к физическому труду: он помогал не думать. Но прежде чем взяться за пилу, Иван вышел за калитку, оглядел улицу. Поселок жил своей обычной жизнью: где-то гремела музыка, кто-то копался в огороде, проехала старая «Нива». Никаких следов Василия видно не было.
— И правильно, — пробормотал Иван себе под нос и уже хотел вернуться, как услышал за спиной знакомый голос.
— Иван, ты бы поосторожнее.
Он обернулся. У забора стояла тетя Маша, соседка, женщина лет семидесяти, сухонькая, вечно настороженная. Она опиралась на калитку, внимательно глядя на Ивана.
— С кем? — спросил он, хотя уже понял.
— Да с этой… с Таиськой, — сказала она, понизив голос. — Я все видела. Как она сюда шмыгнула, как Васька носился. Ты, Ваня, добрый, я знаю. Но Васька… человек бешеный. Он и дом поджечь может, если решит, что его водят за нос.
Иван нахмурился.
— Я никого не прячу, — ответил он. — Ошибаетесь.
Тетя Маша покачала головой.
— Не ври мне. Я не для того говорю, чтобы донести. Предупредить хочу. Береги себя.
Она развернулась и медленно пошла к своему участку, оставив после себя тяжелые слова, которые неприятно осели где-то внутри.
Иван вернулся во двор, завел пилу и принялся допиливать тополь. Работа шла туго, руки уставали, пот заливал глаза, но он упрямо доводил дело до конца. Когда последний кусок ствола с глухим стуком упал на землю, Иван почувствовал странное облегчение, будто завершил не только эту работу, но и что-то внутри себя.
Он закрыл калитку, проверил засовы, запер дверь в дом. Внутри было тихо. Таисия спала. Плед сполз, обнажив ее плечо, тонкую шею. Иван остановился в дверях, не в силах сразу отвести взгляд. Он вдруг остро почувствовал запах ее волос, тепло ее тела, беззащитность позы.
Мысль пришла внезапно, как удар, и он сам испугался ее. Он давно не смотрел на женщин так. Людмила была рядом, привычная, ухоженная, но между ними уже давно не было той остроты, того внутреннего напряжения. А здесь чужая женщина, беда, страх, благодарность, смешанные в одно.
Таисия пошевелилась, открыла глаза. Их взгляды встретились. В ее глазах не было удивления, только усталость и что-то еще, тихое, просящее.
— Ваня… — сказала она шепотом.
Он сел рядом, не отдавая себе отчета в движениях. Она не отстранилась, не сказала ни слова. Все произошло почти молча, словно это было продолжением той тишины, что стояла в доме с самого ее появления. Таисия не сопротивлялась, и от этого Ивану стало еще тяжелее, еще неотвратимее.
Сначала была тишина. Та особенная, которая возникает после того, как уже ничего нельзя исправить. Потом Таисия резко села, натянула плед до подбородка, будто только теперь осознала, где она и что произошло.
— Ах ты… бесстыдник! — выкрикнула она, и голос ее дрогнул, сорвался на крик, в котором было больше страха, чем злости. — Что ты сделал?!
Иван вздрогнул, словно его ударили. Он попытался что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. В груди поднялась тяжелая, глухая ярость не к ней, а к самому себе, к этой внезапной слабости, к минуте, которую он не смог остановить.
— Ты сама виновата, — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Сама…
Слова прозвучали грубо. Он отвернулся, сел на край дивана, уставился в пол. В голове, словно сорвавшись с цепи, понеслись мысли, от которых некуда было деться.
Он никогда не изменял жене. За всю жизнь ни разу. И ведь случаи были, и женщины встречались разные, и намеки, и прямые предложения. Он всегда считал это своим достоинством, тихой гордостью, о которой не принято говорить вслух. Людмила была его выбором, его ответственностью, его привычным и прочным миром.
И вот теперь… это.
Он не мог понять, что именно его потянуло к Таисии. Жалость? Одиночество? Ее хрупкость, эта вечная готовность быть сломанной? Или, может быть, он просто оказался слабее, чем думал о себе все эти годы. Мысль резанула особенно больно.
А может, и не первый он, с кем она изменяет Василию, мелькнуло вдруг. Может, потому мужик и бесится, потому и озверел, что чувствует, знает. Иван поймал себя на этой мысли и тут же почувствовал отвращение и к Таисии, и к себе за эту попытку оправдаться.
Он вдруг ясно представил Людмилу. Ее аккуратные руки, ее запахи, ее привычное недовольство мелочами. Представил, как она улыбается кому-то другому, как позволяет чужим глазам задерживаться на себе дольше, чем положено. Его передернуло. Он понял, что бесился бы так же, узнай он о ее измене, пусть даже случайной, пусть даже без чувств.
От этого понимания стало еще хуже.
Таисия сидела, отвернувшись, тихо всхлипывая. Иван не подошел к ней, не попытался утешить. Между ними вдруг выросла невидимая стена.
— Останься до темноты, — сказал он наконец глухо. — Сейчас тебе нельзя выходить.
Она ничего не ответила. Только кивнула.
Время тянулось медленно. Иван сидел на кухне, механически пил воду, смотрел в окно, где солнце медленно опускалось за деревья. Он слышал, как Таисия ходит по комнате, как тихо закрывает за собой дверь, как сидит, не издавая ни звука. Каждый шорох отзывался внутри тупой болью.
Когда стемнело, он вышел во двор, прислушался. Поселок затихал, зажигались редкие огни. Иван молча открыл калитку в дальнем углу участка, ведущую к огородам.
— Пойдем, — сказал он коротко.
Они шли молча, не глядя друг на друга. Земля была мягкой, пахла травой и вечерней сыростью. У самого края участка Иван остановился.
— Больше сюда не ходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Мой двор обходи стороной.
Таисия постояла, словно хотела что-то сказать, потом лишь тихо произнесла:
— Прости.
Она ушла, растворилась в темноте между грядками и заборами.
Иван еще долго стоял на месте, глядя в пустоту. Потом вернулся в дом, запер все двери, сел на стул и закрыл лицо руками. Он знал, что никогда не расскажет об этом Людмиле. Это станет его тайной, его грузом, который он будет нести молча.
