Лена подписывала акты сверки, когда в трубке раздался голос, который она узнала бы из тысячи — слабый, с придыханием, будто говорящий уже одной ногой стоит в могиле.
— Леночка, ты только не волнуйся, я скорую не стала вызывать, таблеточку под язык положила и лежу. Просто сердце прихватило. Опять.
Лена зажала телефон плечом и продолжила ставить подписи. В её кабинете гудел кондиционер, за окном шумела Москва, которой не было никакого дела до Галины Петровны и её сердца.
— Что случилось, мам? Давление?
— Да какое давление… Жизнь такая, Лена. Вот лежу и думаю: семьдесят лет на носу. Доживу ли? А так хотелось по-человечески… Хоть раз в жизни. Чтобы как у людей. Тётя Люба звонила, хвасталась — её сыновья в ресторан водили. А я что? Я привыкла. Мне ничего не надо. Лишь бы вы со Светочкой здоровы были.
Лена отложила ручку. Этот сценарий она знала наизусть. Сейчас начнётся второй акт пьесы «Сирота казанская».
— Мам, мы же обсуждали. Я предлагала оплатить санаторий в Кисловодске. Хороший, с процедурами.
— Санаторий… — Галина Петровна вздохнула так тяжело, что в трубке затрещало. — Это чтобы мать с глаз долой сплавить? А я, может, хочу семью увидеть. Всех собрать. Тётю Любу, Надю с мужем, соседей… Посидеть, песни попеть. Неужели я не заслужила? Всю жизнь на вас положила, себе во всём отказывала…
Лена прикрыла глаза. Перед внутренним взором всплыла картина из детства: она, десятилетняя, стоит в магазине и смотрит на куклу, а мама говорит: «Лена, у нас нет денег на ерунду, Светочке нужны новые сапожки, у неё ножка растёт». Светочке всегда было нужнее. Светочка была младше на пять лет, болезненная, капризная, «наша радость». Лена была «старшая», «должна понимать» и «обойдёшься».
— Хорошо, мам. Ресторан так ресторан. Сколько человек?
— Ой, Леночка! — голос мамы мгновенно окреп, нотки умирающего лебедя сменились деловитым тоном прораба. — Ну, свои только. Человек двадцать пять. Тётя Люба с внуками, Петровы с дачи, Мария Ивановна с третьего этажа… Ну и Светочка с семьёй, конечно. Только, доча, ты же понимаешь — у Светы сейчас трудно с деньгами, Костя опять работу ищет…
— Я поняла. Я всё оплачу.
— Ты моя золотая! — воскликнула мама. — Я знала, что ты не бросишь мать. Только, Лена, давай не как в прошлый раз — в том кафе, где порции как для воробьёв. Нужно хорошее место. «Империя» или «Золотой фазан». Чтобы скатерти белые, музыка живая… И ведущего! Обязательно ведущего, с конкурсами, с весельем!
Лена повесила трубку и долго смотрела на экран телефона. Контакт «Мама» светился как напоминание о долге, который невозможно выплатить.
Подготовка к юбилею напоминала военную операцию, где Лена была интендантом, снабженцем и сапёром одновременно. Света, младшая сестра, позвонила через два дня.
— Ленка, привет! Мама сказала, ты всё организуешь? Отлично. Слушай, я тут подумала… У меня с деньгами сейчас совсем плохо, Костик машину разбил, кредиторы названивают… Я подарок купить не смогу. Но я придумала кое-что лучше! Я сделаю коллаж! Стенгазету! Соберу все мамины фотки, наклею на ватман, подпишу стихами… Это же душевнее, правда? Мама всегда говорит: главное не подарок, а внимание.
— Конечно, Свет. Делай коллаж, — сухо ответила Лена, переводя предоплату ресторану «Золотой фазан». Сто тысяч рублей только за бронь зала.
— А, и ещё… — Света замялась. — Ты не могла бы мне пару тысяч скинуть на карту? На ватман, клей, фломастеры… И на такси до мамы — хочу заранее приехать, помочь ей нарядиться.
Лена молча перевела пять тысяч. «На ватман». Она знала, что Света купит себе новую кофточку, чтобы не выглядеть хуже гостей. Но спорить не было сил.
Лена давно выбрала тактику «откупиться». Это работало безотказно: деньги гасили конфликты, затыкали рты, создавали иллюзию хорошей дочери.
Вечером она сидела на кухне своей идеально убранной квартиры. Тишина. Никаких криков, никаких претензий. Она добилась всего сама: карьера финансового директора, квартира в центре, машина. Но каждый раз, когда звонил телефон с именем «Мама», она снова превращалась в ту девочку в штопаных колготках, которая пытается заслужить право на существование, принося из школы пятёрки.
«Буду хорошей — полюбят», — решила она в семь лет, когда вымыла весь пол в квартире, надеясь на похвалу. Мама пришла усталая, увидела разводы на линолеуме и сказала: «Тряпку плохо выжимала. Переделывай». А Светочка в это время рисовала каракули на обоях, и мама смеялась: «Художница растёт!»
Отец ушёл, когда Лене было двенадцать. Просто собрал чемодан и исчез — без скандалов, без объяснений. Мама потом говорила: «Весь в себе был, слова не вытянешь. Ты в него пошла — такая же ледышка».
День юбилея выдался солнечным, но ветреным. Лена приехала в ресторан первой — проверить меню и рассадку. Администратор, женщина с высокой причёской, суетливо переставляла карточки на столах.
— Елена Викторовна, тут ваша мама звонила, просила добавить ещё три стула. Какие-то троюродные племянники из Саратова проездом.
— Ставьте, — махнула рукой Лена. — Счёт всё равно открытый.
Гости начали собираться к пяти. Тётя Люба, грузная женщина в платье с люрексом, сразу направилась к столу с закусками.
— О, икра красная. Ну, Ленка, молодец, расстаралась. Хотя говорят, сейчас икру из водорослей делают, не отличишь. Надеюсь, настоящая?
— Настоящая, тётя Люба, — Лена улыбнулась дежурной улыбкой.
Появилась именинница. Галина Петровна была в ударе: новое платье, купленное Леной, причёска из салона, оплаченного Леной, профессиональный макияж. Она сияла, принимая цветы и поздравления.
Рядом семенила Света в новой кофточке — той самой, купленной на «ватманные» деньги — и тащила огромный рулон бумаги.
— Мамочка, поздравляем! — Света бросилась матери на шею. — Ты у нас самая лучшая!
— Ой, доченька, Светочка! — Галина Петровна расплылась в улыбке, которую Лена видела редко. — Пришла, моя радость! А я уж думала, Костя тебя не пустит.
— Да мы с Костей… — Света замялась, но тут же переключилась. — Мам, смотри, что я сделала! Всю ночь не спала!
Она развернула ватман. На нём криво были наклеены фотографии, вырезанные из старых альбомов, и подписаны фломастерами: «Нашей мамуле 70!». Стихи были явно скопированы из интернета — первая строчка гласила: «Ты отдала нам годы молодые, и вот виски уже седые».
— Боже, какая прелесть! — всплеснула руками Галина Петровна. — Это же ручная работа! С душой! Не то что эти… магазинные безделушки. Спасибо, доченька! Вот это подарок так подарок!
Лена стояла в стороне, сжимая в кармане бархатную коробочку с золотыми серьгами с изумрудами. Серьги стоили сто двадцать тысяч — половину банкета. Она подошла, протянула коробочку.
— С днём рождения, мам.
Галина Петровна открыла, мельком глянула на камни.
— Ой, красиво. Спасибо, Лена. Но куда мне такое носить? На кладбище, что ли? Ладно, положу в шкатулку, на чёрный день. Садись давай, что столбом стоишь. Гости ждут.
Застолье шло по накатанной. Ведущий с натянутой улыбкой проводил конкурсы, гости пили, ели, кричали «Горько!» по привычке — хотя свадьбы не было — потом пели «Огней так много золотых». Лена сидела на краю стола, следила, чтобы официанты вовремя меняли тарелки. Она не пила — нужно было потом развозить подарки и маму.
Тосты были однообразные: «Здоровья», «Долголетия», «Спасибо за прекрасных дочерей».
И вот Галина Петровна встала, постучала вилкой по бокалу. Зал притих.
— Дорогие мои! Спасибо, что пришли. Я сегодня такая счастливая. Смотрю на вас и думаю: вот оно, богатство. Не деньги, не квартиры — люди. Родные люди.
Она сделала паузу, промокнула глаза салфеткой.
— Хочу сказать спасибо моим девочкам. Они у меня разные. Лена… Лена у нас деловая. Вся в работе, вся в цифрах. Ей некогда о матери думать, у неё карьера, отчёты. Я не в обиде, понимаю — время такое, деньги всем нужны. Спасибо тебе, Лена, за этот ресторан. Накормила мать на старости лет.
По залу прошёл одобрительный гул. Тётя Люба кивнула, накладывая себе селёдку под шубой.
— Но есть вещи, которые за деньги не купишь, — голос мамы стал елейным. — Это тепло. Это забота. Это когда звонят просто так, а не по расписанию. Светочка… Моя младшенькая. У неё самой жизнь не сахар — трое деток, муж… сложный. Денег нет, живут в тесноте. Но она находит время! Прибежит, лекарство принесёт, посидит, чаю попьёт, выслушает. Вот этот плакат… — она указала на кривой ватман, приклеенный скотчем к зеркалу. — Она же ночами не спала, клеила! Душу вложила! Вот это, люди добрые, и есть настоящая любовь. Не кошельком — сердцем!
Света сидела раскрасневшаяся, довольная, скромно опустив глаза. Гости зааплодировали.
— Правильно, Галя! — крикнула соседка. — Внимание дороже золота!
— А Ленка-то что — откупилась и всё, — громким шёпотом сказала тётя Люба. — Видишь, сидит с каменным лицом. Хоть бы мать обняла. В отца пошла, тот тоже слова из него не вытянешь было.
Лена чувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой комок. Не было обиды, не было злости. Было странное, звенящее чувство ясности — как будто протёрли запотевшее стекло.
Она вспомнила, как неделю назад Света звонила и плакала, что не на что купить детям зимнюю обувь. Лена перевела двадцать тысяч. Света тогда сказала: «Ленка, ты спасительница, я маме не говорю, она расстроится».
А мама знала. Мама всё знала.
Она знала, что первый взнос на квартиру Свете дала Лена. Что ремонт там делала Лена. Что зубы маме вставляла Лена — полмиллиона за импланты.
Но это не считалось. Это была «обязанность». «У тебя же есть, тебе не трудно». А Светочка — «бедняжка», ей надо помогать. И любой её чих — подвиг.
Лена посмотрела на маму. Та сияла, обнимая Свету. Это был их мир — мир, где страдание и бедность возводились в культ, а успех и достаток были чем-то стыдным, требующим постоянного искупления. Лена была для них источником денег, который презирали за то, что он даёт деньги, а не «душевное тепло».
— А сейчас, — объявил ведущий, — танец дочери с мамой! Светочка, приглашайте именинницу!
Заиграла сентиментальная музыка. Света повела маму в центр зала. Они кружились, мама положила голову Свете на плечо. Гости умилялись.
Лена медленно встала. Взяла сумочку. Подошла к администратору у барной стойки.
— Счёт, пожалуйста.
— Уже уходите? Там же ещё горячее не выносили, и торт…
— Я оплачу всё сейчас. Включая чаевые.
Она достала карту. Терминал пикнул. Двести сорок тысяч рублей.
Цена любви.
Лена вернулась к столу. Никто не обратил внимания — все смотрели на танцующих. Она достала из сумочки конверт с путёвкой в тот самый санаторий в Кисловодске. Купила заранее, хотела вручить после банкета. Сюрприз.
Повертела конверт в руках. Посмотрела на маму, которая смеялась над чем-то, что шептала ей Света.
Положила конверт обратно в сумку.
Она не стала прощаться. Не стала подходить к маме. Просто накинула пальто в гардеробе и вышла на улицу.
Вечерний воздух был холодным и свежим. Пахло выхлопными газами и весной. Лена вдохнула полной грудью. Сердце билось ровно.
Телефон звякнул. СМС от банка: «Оплата 240 000 руб. Ресторан Золотой Фазан».
Следом пришло сообщение от Светы: «Лен, ты где? Торт выносят! Мама спрашивает!»
Лена достала телефон. Открыла контакт сестры. Нажала «Заблокировать».
Потом открыла контакт «Мама». Палец завис на секунду.
Она вспомнила: в детстве, когда болела, мама садилась рядом и гладила по голове. Было тепло и спокойно. Это было — она точно помнила. Просто потом Светочка родилась, и тепло ушло к ней. Всё ушло к ней.
Лена нажала «Заблокировать».
Подошло такси.
— Куда едем? — спросил водитель, пожилой мужчина в кепке.
— В аэропорт, — неожиданно для себя сказала Лена.
— В командировку?
— Нет. В отпуск. В Кисловодск. Говорят, там сейчас хорошо.
Водитель улыбнулся в зеркало заднего вида.
— Правильно. Себя тоже любить надо. А то жизнь проходит.
Лена откинулась на сиденье. Ей было сорок восемь лет, и впервые в жизни она чувствовала, что никому ничего не должна. У неё были пустые руки — она не взяла с собой даже куска торта.
И это была самая лёгкая ноша в её жизни.
В ресторане «Золотой фазан» гремела музыка. Галина Петровна с тревогой смотрела на пустой стул.
— Света, где она? Неужели уехала? Даже торт не попробовала! Вот эгоистка. Я же говорила — нет у неё сердца.
— Да ладно, мам, не переживай, — Света накладывала себе большой кусок торта. — Зато мы с тобой посидим, пообщаемся. Кстати, мам… Ты не могла бы Лене потом позвонить? Мне за кредит платить, а она трубку не берёт.
Галина Петровна вздохнула, машинально поправила золотые серьги с изумрудами — те самые, которые час назад обещала убрать в шкатулку «на чёрный день», — и поджала губы.
— Позвоню, конечно. Куда она денется. Это же мать.
Она ещё не знала, что абонент временно недоступен.
И, возможно, навсегда.
