День четвёртый.
Я не могу больше.
Сижу за компьютером, пытаюсь доделать макет. Дедлайн через три часа. А за стеной Светлана Петровна включила пылесос.
На полную мощность.
Прямо под дверью моего кабинета.
Три дня назад она приехала на денёк. У неё воду отключили, ремонт труб. Максим, конечно, тут же, приезжай, мам, переночуешь.
Денёк превратился в три дня.
А сегодня утро четвёртого.
***
Первый день был терпимым. Почти.
Светлана Петровна приехала с двумя пакетами продуктов и сразу на кухню. Я работала, слышала, как она там возится. Потом вышла попить воды.
Всю посуду перемыла. Мою чистую посуду.
— Алиночка, я тут немножко протерла. А то у вас, знаете, не очень блестело.
Она улыбалась. Доброжелательно так.
Я посмотрела на свою кухню. Кастрюли переставлены. Специи не на своих местах. Разделочные доски лежат не там, где я их всегда держу.
— Спасибо, Светлана Петровна.
Что ещё сказать.
К ужину она наварила борща. Жирного, со сметаной, с салом. Я не ем такое. У меня желудок не переваривает жирное. Максим знает.
— Алиночка, попробуй, я специально для вас постаралась.
Я взяла тарелку. Съела половину, еле-еле. Максим уплетал за обе щеки, нахваливал.
— Мам, как в детстве, помнишь?
Она светилась от счастья.
А я потом всю ночь мучилась с желудком.
***
Второй день начался с того, что я застала её в нашей спальне.
Она протирала пыль.
С наших тумбочек.
С моей тумбочки.
— Ой, Алиночка, ты не против? Я тут решила помочь немножко. У вас такая пыль скопилась.
Она держала в руках мою книгу. Личный дневник, который я иногда веду. Лежал на тумбочке, теперь в её руках.
— Светлана Петровна, спасибо, я сама.
— Да что ты, мне не сложно. Вон, постельное бельё у вас уже застиранное, надо бы поменять.
Она потрогала нашу постель.
Нашу.
Я почувствовала, как внутри что-то сжимается.
— Я сама поменяю, Светлана Петровна. Правда. Спасибо.
За обедом она спросила между делом:
— А вы как финансово? Максимка хорошо зарабатывает?
— Нормально, — ответил Максим.
— А ты, Алиночка, сколько получаешь на фрилансе? Ведь нестабильно же, правда?
Я промолчала.
— Знаешь, Максим, я тут подумала. Может, вам пора о ребёночке задуматься? А то время идёт. Алиночке сколько уже?
— Двадцать семь, мам.
— Вот-вот. Уже пора. А то потом сложнее будет. Вон, у моей подруги невестка в тридцать пять рожала, так намучилась.
Я встала из-за стола.
— Извините, мне работать надо.
Ушла к себе. Закрыла дверь.
Села за стол и поняла, что руки дрожат.
***
Третий день я попыталась обозначить границы.
Вышла на кухню утром. Светлана Петровна разбирала мой шкаф с продуктами.
— Алиночка, у вас тут крупы просроченные. Я выкинула. И консервы эти, смотри, срок вышел. Зачем вы такое храните?
Я посмотрела в мусорное ведро. Там лежала банка оливок, которую я только позавчера купила. Дорогих, испанских.
— Светлана Петровна, это не просрочка. Я два дня назад купила.
— Ой, правда? Ну, я подумала. Банка какая-то мятая была.
Пятьсот рублей в мусорке.
— Светлана Петровна, давайте я сама разберу шкаф. Хорошо?
Она посмотрела на меня. Долго так. Потом отвернулась.
— Хорошо. Я поняла. Я здесь лишняя.
— Я не это имела в виду.
— Нет-нет, я всё поняла. Ты хочешь, чтобы я уехала.
— Я не говорила.
Но она уже ушла в комнату для гостей. Закрыла дверь.
Вечером Максим вышел из той комнаты с кислым лицом.
— Алина, мама расстроилась. Ты могла бы помягче.
— Я просто попросила не трогать мои вещи.
— Она хотела помочь. Зачем ты так резко?
— Максим, она три дня.
Я не договорила. Потому что не знала, как объяснить. Три дня чего? Она же ничего такого не делает. Помогает. Убирается. Готовит.
Но я чувствую себя чужой в собственном доме.
— Ладно, не драматизируй. Мама просто пытается быть полезной.
Он ушёл спать.
А я сидела на кухне до двух ночи. Одна. В тишине.
***
И вот сейчас.
День четвёртый.
Дедлайн через три часа.
Пылесос ревёт под дверью.
Я встаю. Открываю дверь.
— Светлана Петровна, можно я потом сама уберу? Мне очень нужно работать.
Она выключает пылесос. Смотрит на меня с обидой.
— Хорошо. Я уже заканчиваю.
Закрываю дверь. Возвращаюсь к компьютеру.
Через полчаса она стучится.
— Алиночка, я тебе чайку принесла. С печеньками.
Заходит. Несёт поднос.
Я смотрю на экран. Там почти готовый макет. Ещё час, и я успею.
Светлана Петровна ставит поднос на стол.
Задевает шнур питания комьютера.
Вилка выскакивает из розетки.
Экран гаснет.
Я не помню, как вскочила.
— Выйдите.
Голос не мой. Чужой. Дрожащий.
— Алиночка, я не специально.
— Выйдите. Немедленно. Из. Моей. Комнаты.
Она смотрит на меня. В её глазах.
Торжество.
Она добилась своего. Вывела меня. На эмоции. На крик.
Теперь я истеричка. Неблагодарная. Грубая.
А она жертва.
Светлана Петровна выходит. Всхлипывает. Театрально так.
Я сажусь обратно. Включаю компьютер.
Файл не сохранился.
Три часа работы. Пропали.
Я кладу голову на руки и понимаю, что не могу даже плакать.
Просто сижу.
***
Максим приходит с работы в семь вечера.
Светлана Петровна встречает его в прихожей. Лицо заплаканное, глаза красные.
— Максимушка, я собираюсь. Наверное, лучше мне домой.
Голос дрожит.
— Мам, что случилось?
— Ничего, сынок. Просто я поняла, что здесь лишняя. Алина меня выгнала из её комнаты. Кричала. Я хотела просто чай принести.
Максим смотрит на меня. Я сижу на диване.
— Алина?
— Она выдернула шнур из компьютера. Я потеряла три часа работы. У меня был дедлайн.
— Я не специально! — всхлипывает Светлана Петровна. — Это же случайность.
— Мам, ну не плачь. Алина, ну это же правда могло быть случайно.
Я смотрю на него.
На своего мужа.
Который защищает не меня.
— Четыре дня, Максим. Четыре дня она тут командует. Моя кухня. Моя спальня. Моя работа. Всё моё она контролирует. И ты не видишь.
— Алиночка, я три дня горбатилась тут, как. — Светлана Петровна не договаривает, снова всхлипывает.
Максим обнимает мать.
— Мам, ну успокойся. Переночуй, а завтра решим.
Я встаю с дивана.
Иду в спальню.
Достаю сумку.
***
Складываю вещи медленно. Футболку. Джинсы. Нижнее бельё. Косметичку.
Не знаю, куда поеду.
К подруге, наверное. Или в гостиницу.
Неважно. Главное отсюда.
Дверь открывается. Максим.
— Аля, что ты делаешь?
— Ухожу.
— Куда ухожу?
— Неважно. Я больше не могу.
Я кладу в сумку ещё одну кофту. Руки не слушаются.
— Ты выбираешь её. Каждый раз. Это твой дом теперь. Вернее, уже её. Я освобождаю место.
Максим стоит в дверях. Молчит.
Я жду, что он начнёт уговаривать. Или ругаться. Или что-то.
Но он просто стоит.
Смотрит то на мою сумку, то на дверь.
За дверью слышны всхлипы его матери.
И вдруг я вижу, как что-то меняется в его лице.
Он разворачивается. Уходит.
Я слышу его шаги в прихожей.
Слышу, как он говорит.
Голос спокойный. Ровный. Без прежней мягкости.
— Вот твои пятнадцать тысяч, мама. На такси хватит. Поезжай домой.
Я замираю с кофтой в руках.
В квартире тишина. Такая, что слышно, как тикают часы на кухне.
— Максим, ты что. Я же твоя мать. Я три дня.
— Поезжай домой. У тебя вода уже два дня как есть. Я звонил в управляющую компанию. Проверял.
Пауза.
— Максимушка, ну как ты можешь. Неблагодарный. После всего, что я для тебя.
— На такси хватит. Поезжай.
Я слышу шорох. Светлана Петровна собирает вещи.
Слышу, как открывается входная дверь.
Закрывается.
Тишина.
Максим возвращается в спальню. Подходит ко мне. Берёт из рук кофту.
Кладёт обратно в шкаф.
— Всё. Она больше не придёт. Это наш дом.
***
Я не помню, кто из нас первый шагнул.
Просто обнимаю его. Крепко. И плачу.
Но это не слёзы обиды или усталости.
Это облегчение.
Мы стоим посреди нашей спальни. Молчим. И в этом молчании больше, чем во всех разговорах за четыре дня.
— Прости, — говорит он тихо. — Я не видел. Не хотел видеть. Думал, она просто.
— Хочет помочь?
— Да.
Я киваю.
— Она моя мама. Я вырос с мыслью, что она всегда права. Что я должен её слушать. Защищать. А сегодня я увидел. Как ты складываешь вещи. И понял, что могу тебя потерять.
— Максим.
— Нет, дай скажу. Я звонил в управляшку вчера. Проверял, правда ли у них воду отключили. Знаешь что? Два дня как включили. А она всё сидела тут. Контролировала. Проверяла нас.
Он садится на кровать. Опускает голову.
— Мне тридцать два. А я до сих пор для неё маленький Максимка, которому надо указывать, как жить. И я позволял. Потому что боялся её обидеть. Расстроить. А она.
Я сажусь рядом.
— Она не изменится.
— Знаю. Поэтому я и дал ей деньги на такси. Не просил уйти. Не уговаривал. Просто дал деньги и всё. Это. Символ, наверное. Я заплатил за её труд. За эти четыре дня. И закрыл долг.
Мы сидим на кровати. Держимся за руки.
— Она будет звонить, — говорю я. — Обижаться. Манипулировать.
— Пусть. Я больше не мальчик, которому нужно мамино одобрение. Я муж. И это наш дом.
***
На следующий день Максим уехал на работу.
Я сидела в своём кабинете. Восстанавливала макет. Клиент дал отсрочку на день.
В десять утра позвонила Светлана Петровна.
Максиму.
Он сбросил.
Через пять минут снова.
Сбросил.
В обед пришла эсэмэска. Он показал мне.
«Максим, я не заслужила такого отношения. Ты меня выгнал. Родную мать. Из-за этой женщины. Ты пожалеешь»
Он удалил сообщение.
— Не пожалею, — сказал он тихо.
Вечером, когда мы ужинали на нашей кухне, в нашей квартире, без чужих глаз и чужих рук, переставляющих вещи, я спросила:
— Тебе не жалко? Пятнадцать тысяч.
Максим усмехнулся.
— Это самые дешёвые пятнадцать тысяч в моей жизни. Я купил нам свободу. Наш дом. Нашу семью.
Он взял меня за руку.
— И тебя я не потерял. А это бесценно.
Я посмотрела на нашу кухню. Кастрюли на своих местах. Специи там, где я их держу. Разделочные доски на своей полке.
Тишина. Наша тишина.
Без пылесоса под дверью. Без чужих шагов в спальне. Без критики под маской заботы.
Просто наш дом.
Наконец-то.
