Сейчас мне уже за пятьдесят, но тот день помню в деталях: как он вошел в класс, держась за ремень рюкзака одной рукой, как его рыжие вихры не хотели подчиняться расческе, как он неуверенно улыбнулся, когда классная представила: «Саша, прошу любить и жаловать».
Я, Ольга, была лучшей ученицей класса. Отличница в отглаженной форме, волосы в тугой, правильной косе.
Жила по расписанию: школа, музыкалка, помощь маме. А внутри бушевало что-то незнакомое и пугающее.
Новенький мне понравился сразу. Необъяснимо. Не за что-то, а просто так, сам по себе. От этой симпатии мой упорядоченный мир дал трещину.
Это было похоже на легкое помешательство.
Помню как записывала в дневник: «Сегодня он на перемене ел булку с повидлом и крошки падали на парту. Хочется стереть их рукой». А потом пришла идея. Внезапно, как озарение, и была настолько безумной для меня, что я сама испугалась. Но отступать было поздно – мысль завладела мной целиком. Я вырвала листы из двух тетрадей – в клетку и линейку, чтобы было «как у разных людей». В тишине своей комнаты, прижав ладонью скрипучую клеенку на столе, я порвала их на аккуратные прямоугольники.
И начался спектакль для одного зрителя – для меня самой.
Вот я в читальном зале (я часто там сидела). Вот Саша – за соседним столом. Он пишет: «Привет. Ты часто здесь бываешь? Мне нравится, как ты серьезно листаешь журналы». Я меняла почерк – старалась выводить буквы угловато, по-мужски, как представляла его почерк. Его ответы были смелыми: «Твоя коса сегодня заплетена необычно. Это красиво». Мои – застенчивыми и уклончивыми: «Не надо писать комплименты. Я просто делаю уроки». В этой выдуманной переписке я была той, кем мечтала быть: не пай-девочкой, а загадочной незнакомкой.
Пачку записок я положила однажды в учебник истории. На большой перемене, когда Саша проходил мимо к окну, нарочно уронила книгу. Страшный грохот (он показался мне таким) привлек внимание. Я наклонилась, но из-за соседней парты вниз метнулись Витька и Петька, главные хулиганы и балагуры класса.
– Опа, что это у нас? – Витька ловко подцепил рассыпавшиеся листочки.
Мир сузился до точки. Я не дышала, чувствуя, как жар позора поднимается от шеи к щекам, к вискам. Они начали читать. Вслух. С выражением.
– Твоя коса сегодня… – декламировал Петька, корча романтическую гримасу. Класс заходился хохотом. Я сидела, вжавшись в парту, готовая провалиться сквозь землю. Слезы стояли колючим комом в горле, но я не позволила им выйти. Это был ад. Который я сама и устроила.
И тут случилось неожиданное.
Сашка, мой выдуманный герой, встал. Не спеша подошел к Витьке, выхватил у него из рук пачку записок и посмотрел на него так спокойно и тяжело, что тот осекся:
– Отдай, это не твое, – тихо сказал он.
Потом собрал все клочки бумаги, подошел к моей парте. Я не могла поднять на него глаз, видела только его потертые кроссовки. Он положил записки мне на парту.
– Ничего смешного, – бросил хулиганам. – Нормальная переписка.
После уроков Саша догнал меня у раздевалки:
– Давай я тебя провожу. А то эти … приставать могут.
Мы шли молча, я не смогла выдавить из себя ни одного слова за всю дорогу. У самого моего подъезда он остановился, почесал затылок:
– Слушай, Оля… А давай так и будем? Переписываться. По-настоящему. Только я писать красиво не умею, как твой тот… из библиотеки.
Я кивнула, боясь, что если открою рот, то выдохну все свое счастье, и оно развеется как дым.
Так началась наша настоящая переписка.
Мы сидели в одном классе, на расстоянии вытянутой руки, и писали друг другу записки. Складывали их в гармошку, в треугольнички, в конвертики из промокашек. Он писал коряво, с ошибками: «Оль, а правда, что ты на скрипке играешь? Представляю, как ты смычком машешь, как дирижер». Я отвечала: «Смычком не машут, им водят. Приходи сегодня в актовый зал, у нас репетиция, покажу».
Одноклассники, вначале подтрунивавшие, быстро втянулись в нашу игру. Они стали курьерами. Петька, тот самый хулиган, однажды с важным видом, прикрываясь учебником от бдительного взгляда учительницы географии, передал мне смятый листок. Внутри было: «Санька спрашивает, будешь ли ты после школы на катке? Он коньки новые достал».
Эта тайная почта стала нервом нашего класса, его самой светлой интригой. Мы никому не рассказывали о том, как все началось. Это была наша общая тайна – его, моя, и всего 6 «Б». Даже моя лучшая подруга Ленка только вздыхала: «Вы как в кино!» – и не догадывалась, что первую серию этого кино я сняла и смонтировала в одиночку, от страха и безысходности.
А потом была весна. И последняя записка того, самого первого, учебного года. Он передал ее в день, когда мы сдавали учебники в библиотеку. На клочке, вырванном из дневника, было написано: «Оль. Не исчезай на лето. Буду писать тебе на открытках. Адрес у Ленки спрошу. Твоя коса самая красивая. Санька».
Письма летом действительно приходили. Открытки с видами озера, где он жил у бабушки, исписанные его корявым почерком.
***
Так мы и писали друг другу до конца школы. Потом институт, его распределение на север, моя аспирантура. Потом – жизнь. Наша общая жизнь. Которая, как и та первая записка, оказалась очень реальной.
Сейчас, спустя много лет, я сижу на кухне нашей с ним квартиры. За окном – дождь, такой же, как в тот день, когда он впервые провожал меня домой. На столе передо мной – картонная коробка. Ее принес наш взрослый сын, разбирая старые вещи на даче. «Папа сказал – тебе отдать. Его архив».
В коробке – папки с чертежами, блокноты. И на самом дне, заботливо перевязанная тесемкой, – стопка пожелтевших листочков, сложенных в треугольники и гармошки. Мое сердце екнуло. Я развязала тесьму. И пошла волна.
Вот она, та самая, роковая записка на листе в линейку: «Твоя коса сегодня заплетена необычно. Это красиво». Мой вымысел. Под ней – уже настоящая, его рукой: «Оль, не слушай никого. Ты у нас самая умная». А вот – записка, переданная Петькой про каток. И десятки, сотни других. Все. Каждая, которую я ему написала. Он не выбросил ни одной.
Из-под стопки выпал одинокий, более новый листок. На фирменном бланке его проектного института, датированный двадцать лет назад. Видимо, он писал это на работе. Аккуратным, уже уверенным почерком главного инженера было выведено:
«Сегодня видел в метро девчонку с такой же туго заплетенной косой, как у тебя была в школе. И подумал: как же мне повезло, что та тихая отличница когда-то так отчаянно и глупо решила привлечь мое внимание. Спасибо за ту авантюру. И за все, что было после. Если бы не эти смешные клочки бумаги, может, и жизни нашей не было. Храни их. Они – наше главное проектное решение».
Я рассмеялась сквозь навернувшиеся слезы. Смеялась над той девочкой, которая трясущимися руками рвала тетради, над своим нелепым, отчаянным планом. И плакала от того, что этот план, против всякой логики, сработал на всю жизнь.
Из кабинета доносился стук клавиатуры – Саша работал над новым проектом. Я выбрала чистый лист бумаги – не в клетку и не в линейку, а красивый, из блокнота, который подарила ему на прошлый новый год.
Вывела привычным, отточенным за долгие годы почерком:
«Архив получила. Проектное решение одобрено без правок. Единственное замечание: главный инженер до сих пор пишет с ошибками. А по сути – я тоже не жалею. Ни о чем. Даже о самом глупом поступке в моей жизни. Потому что он привел к тебе. Чай пойдем пить?»
Сложила листок в привычный треугольник и пошла по коридору. Чтобы передать послание. Как и тогда, много лет назад. Сквозь время…
