— Мам, у нас катастрофа!
Валентина насторожилась. Ирка звонит — значит, что-то нужно. Дочь вообще редко звонила: на Новый год, на день рождения, ну и когда с Лёшкой не справлялась. И ведь не откажет, знала же заранее, что не откажет.
— Представляешь, в ванной прорвало трубу! Сейчас вся квартира в воде, сантехник говорит, что ремонт минимум на месяц, — причитала Ирина.
— И что вы собираетесь делать?
— Мам, ну мы же не можем жить в таких условиях! У нас Лёшка маленький, ему всего пять лет. А Витя на работе с утра до вечера, мне одной с ребёнком и этим кошмаром не справиться…
— Может, к Витиным родителям поедете?
— Ты что, мама! У них однушка сорок квадратов, да и свекровь моя, ты же знаешь, какая придирчивая, — тут же отбила Ирина. — А вот у тебя трёшка шестьдесят восемь метров, ты одна живёшь, могла бы нас на время приютить.
Валентина жила одна. Восемь лет уже, как Петя умер. Привыкла к тишине — телевизор вполголоса, соседей не слышно. Утром кофе в любимой чашке, вечером сериал в своём кресле. Всё на своих местах.
— Ира, но у тебя же семья большая. Витя такой крупный мужчина, Лёшка за пять минут в гостях умудряется разбросать игрушки по всей квартире, пролить сок на ковёр… Вам же у меня тесно будет.
— Мам, ну ты чего! Всего на месяц максимум, — частила дочь. — Мы же не чужие люди, потерпишь немного.
— А может, вы лучше комнату снимете?
— На какие деньги, мама? Комнату снять — двадцать тысяч минимум, плюс коммуналка. Сантехник запросил восемьдесят тысяч за ремонт, плюс плитку менять. Витя зарабатывает семьдесят, а расходы — садик частный пятнадцать тысяч, еда, одежда Лёшке. Остаются копейки…
У Валентины заныло в груди — эта старая боль, когда чувствуешь, что отказать не можешь, даже если знаешь, что надо бы. Шестьдесят три года ей, недавно у терапевта была, давление скачет. А дочери действительно тяжело.
— Ладно, — согласилась она. — Только я тогда к Тамаре на дачу переберусь.
— Вот и чудесно, мамочка, ты нас спасла! Тебе же врач рекомендовал больше на природе бывать. Мы завтра же с вещами приедем.
«Всего месяц,» — успокаивала себя Валентина. А внутри тихий голос шептал: «Врёт она. Не месяц.»
На следующий день они приехали. Ещё с лестницы Валентина услышала топот, грохот, Витин бас: «Осторожнее, блин!» В квартиру внесли три сумки размером с неё саму, детскую коляску, которая застряла в дверях, коробки, из которых торчали игрушки. Запахло чужим — каким-то сладким Ириным парфюмом и Витиным потом.
— Это всё что? — оторопела Валентина.
— Мам, ну нам же жить нужно, не голыми же приехали, — пожала плечами Ирина. — Ты давай собирайся потихоньку, мы тут пока разложимся.
— Может, мне в своей комнате остаться?
— Нет-нет, мам, — замахала руками дочь. — Лёшке нужна отдельная комната, у него режим, занятия. Нам с Витей спальня, гостиная общая, а ты же сама хотела к Тамаре, на свежий воздух.
Валентина собрала небольшой чемодан. Оглядывалась на квартиру, уходя. Всё такое родное, знакомое. А они уже разбрасывали свои вещи, Витя включил музыку громко, Лёшка носился по коридору с криками.
Тамара встретила её с распростёртыми объятиями:
— Наконец-то поживём вместе, как в молодости! А то я тут одна, скучно.
Первую неделю хорошо было. Тишина, птицы поют, с Тамарой чай на веранде пили. Потом начала тосковать. По своему дому, по креслу своему, по порядку.
Позвонила Ирине:
— Ну как там ремонт?
— Ой, мам, ну ты ж сама знаешь этих строителей! Обещают-обещают, а сами… В общем, говорят, ещё недели три минимум.
На десятый день соседка позвонила.
— Валь, у тебя что, жильцы? Шум до полуночи, музыка орёт, детский плач с утра пораньше. И вчера из твоей квартиры мебель какую-то выносили.
— Какую мебель? — не поняла Валентина.
— Не разглядела, темно было. Ну думаю, дай тебе скажу.
Валентина положила трубку. «Какую мебель выносили?»
Ещё через неделю позвонила снова:
— Ира, дай мне адрес вашей квартиры, хочу заехать посмотреть, как там ремонт продвигается.
Пауза.
— Да зачем тебе? — голос дочери стал выше. — Там же такой бардак, строительная пыль, опасно вообще. Не надо, мам.
— Но я хочу сама посмотреть.
— Мам, ну не морочь голову, мы же сами взрослые люди! — раздражённо бросила Ирина и быстро попрощалась.
«Что-то здесь не так. Но что?» — Валентина села на веранде, смотрела на грядки. Тревога какая-то внутри копошилась.
Спустя ещё неделю решила наведаться домой, взять кое-какие вещи. Приехала без предупреждения. Открыла дверь своим ключом.
В прихожей висели новые крючки с Витиными куртками, стояли их кроссовки, детские сапожки. Валентина открыла шкаф. Её пальто — то самое, синее, ещё муж дарил — было смято и засунуто в пакет. А на вешалках красовались Иринины платья. Что-то сдавило горло.
— А, мам, привет, — вышла дочь в домашнем халате. — Ты бы предупредила, что приедешь.
— Это моя квартира, между прочим. Зачем вы мои вещи переложили?
— Ну мам, нам же жить нужно, мы просто немного организовали пространство, — пожала плечами Ирина. — Твои вещи в коробках сложили, не потерялись.
Валентина прошла в свою комнату и замерла на пороге. Сердце ухнуло вниз, как в лифте. Её кровать — на которой она каждый вечер читала, где лежал Петя последние дни — задвинута к стене. На ней свалены детские вещи. Её тумбочка превратилась в склад игрушек. На комоде фотография Пети отодвинута в угол, а на первый план поставили Лёшкину поделку из сада.
Валентина взяла рамку, вытерла пыль рукавом. Петя смотрел с фотографии и как будто спрашивал: «Ну и что ты теперь делать будешь?»
— Ира! Это же моя комната!
— Мам, ну мы думали, раз ты на даче, то Лёшке можно тут обустроить, — спокойно объясняла дочь. — Не волнуйся, как уедем, всё вернём.
— А когда вы уедете? Прошло уже почти четыре недели.
— Слушай, мам, мы тут подумали с Витей… — неуверенно начала дочь, отводя глаза. — Нам так удобно тут. Близко от Витиной работы, Лёшке садик хороший рядом. Может, ещё месяца два поживём?
— Как это ещё два месяца?! А ремонт?
— Мам, ну честно скажу: мы решили вообще свою квартиру продать. Она неудобная, далеко всё. А пока будем продавать, нам где-то жить надо.
— Дай мне адрес вашей квартиры, — твёрдо сказала Валентина.
Ирина замерла.
— Зачем он тебе?
— Дай адрес, я сказала!
Ирина замялась, потом продиктовала нехотя.
Валентина взяла адрес и на следующий день поехала по нему с Тамарой. Подруга настояла ехать вместе. Нашли нужный дом, поднялись на этаж. На двери висело объявление: «Сдаётся 2-комнатная квартира, 45 кв.м., 35 000 руб/мес.»
— Здравствуйте, мы по объявлению, — позвонила Валентина по указанному номеру.
Через пять минут пришёл мужчина, открыл квартиру. Обычный ремонт, всё чистое, сухое. Никаких следов потопа. Кафель в ванной целый, ни одной трещины.
— А давно сдаёте? — еле выговорила Валентина.
— Да уже месяца три пустует, всё никак хороших жильцов не найдём, — ответил хозяин.
На улице Валентина остановилась, держась за перила подъезда. Ноги ватные. «Значит, врала. С самого начала врала. Своя дочь…»
— Квартиры у них никогда своей и не было, — тихо сказала Тамара. — Снимали, а потом решили на тебе сэкономить.
Валентина кивнула. Внутри всё похолодело. Такой холод, что даже руки онемели.
Вернулись к Валентининой квартире. Села на кухне напротив дочери. Стояла чужая солонка — пластиковая, яркая. Куда делась её, фарфоровая? В холодильнике — Лёшкины йогурты, Витины пельмени, Иринины салаты. Её творога, который она всегда покупала по средам — нет.
— Я была на Садовой, 15, квартира 28, — сказала Валентина ровно. — Хозяин квартиру три месяца сдаёт. Никакого ремонта после потопа там нет и не было.
Ирина как будто осела. Покраснела, потом побледнела. Губы задрожали. Отвела глаза. Скрестила руки на груди.
— Мам, ну ты же понимаешь… — залепетала она. — У нас квартира была в ипотеку. Платили по пятьдесят тысяч каждый месяц, еле справлялись. Потом Витю на работе премий лишили, я с Лёшкой сижу — не потянули. Пришлось продать, чтобы долг банку закрыть. После продажи денег почти не осталось — всё на погашение ушло. А история с трубой… ну, я придумала, чтобы ты согласилась нас взять. Мы не могли платить тридцать пять тысяч за аренду, просто не могли…
— То есть вы меня обманули. С самого начала. Придумали историю, чтобы въехать сюда насовсем.
— Мам, ну мы же семья! — заплакала Ирина. — Ты же не выгонишь родную дочь с внуком на улицу!
В этот момент Валентина вдруг вспомнила. Ей было двадцать пять, Ирке три года. Нужны были деньги — срочно, на сапоги дочке к зиме. Валентина пришла к своей матери: «Мам, ну ты же понимаешь, ребёнок босой останется, на дворе октябрь уже!» Мама вздохнула, достала заначку. Валентина тогда знала, что мать на эти деньги хотела себе пальто купить, старое совсем износилось. Но взяла. Конечно, взяла. А потом ещё много раз — на коляску, на кроватку, на лекарства…
И поняла, откуда у Ирины эти методы. От неё.
— Вы будете съезжать, — твёрдо сказала она.
— Ты с ума сошла?! — Ирина резко поднялась, стукнула кулаком по столу. — Мы уже прописались здесь! Временная регистрация на меня и на Лёшку оформлена, участковый приходил, всё законно!
Валентина почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Ты… без моего разрешения?
— А какое тут разрешение? — вскинула подбородок Ирина. — Ты сама сказала, живите. Вот мы и живём.
«Прописались. В моей квартире. Без спроса.» Валентина схватилась за спинку стула — ноги подкашивались. Тамара рассказывала про такие случаи: прописали кого-то, а потом годами через суд выселяют…
На следующий день Валентина пошла к юристу. Тот объяснил, что собственник может выписать временных жильцов, но нужно доказывать, что регистрация была оформлена без её согласия. Вызвала участкового, объяснила ситуацию. Дочь пыталась оправдываться, что мать знала и разрешала, но соседка подтвердила: Валентина всё время жила на даче, в квартире её не было.
— Даю вам две недели на сборы, — сказала Валентина дочери. — Это моя квартира. Я хочу жить дома.
Две недели Валентина жила как на войне.
Витя орал, что подаст в суд: «Да я тебя по судам затаскаю, старая ты…!» — и осекался, когда видел Валентинино лицо.
Ирина рыдала на кухне, звонила родственникам: «Представляешь, мать родную дочь с ребёнком выгоняет!»
Хуже всего был Лёшка. Он подошёл однажды, обнял за ноги:
— Баба Валя, ты злая?
У Валентины перехватило горло. Нагнулась, погладила по голове:
— Нет, Лёшенька. Не злая. Просто бабушка хочет дома жить. В своём доме.
Но ребёнок не понял. Отошёл, вытирая слёзы.
Этой ночью Валентина не спала. Всё думала: может, она и правда жестокая? Может, нужно было потерпеть? Но потом вспомнила свою комнату, где теперь детский стол. Свой шкаф, набитый чужими вещами. Вспомнила Иринино: «Мы прописались».
И поняла: если сейчас не остановить — они останутся навсегда.
Вызвала мастера, поменяла замки. Оставила дочери только один комплект ключей на время сборов.
Наконец квартира опустела.
Валентина ходила по комнатам. Диван в пятнах — то ли от сока, то ли от йогурта. На обоях детские каракули фломастером. В ванной кафель забрызган красной краской — Валентина полчаса тёрла, не отмывалось. Крошки в щелях дивана, в углах, за батареей. На подоконнике завял её фикус. Забыли поливать.
Её любимая кастрюля — эмалированная, с красными цветами, ещё мама дарила — пропала. Вместо неё стояла чужая, дешёвая алюминиевая. Постельное бельё новое исчезло. Фен из ванной тоже.
— Ну надо же, как родная дочь с матерью поступила, — качала головой Тамара, помогая убираться.
Валентина молчала. Села в своё кресло. Кожа просела под ней знакомо, подлокотник был тёплым от солнца. За окном воробьи галдели, как всегда в это время. Впервые за два месяца Валентина вдохнула полной грудью.
Ирина обиделась и месяц не звонила. Потом всё-таки позвонила, голос был просящий:
— Мам, прости, мы погорячились. Можно мы хотя бы иногда в гости будем приезжать? Лёшка по тебе скучает.
— В гости — пожалуйста, — спокойно ответила Валентина. — Но жить здесь вы больше не будете. И второго комплекта ключей я не дам. Это мой дом.
Положила трубку.
Фикус на подоконнике уже отошёл, пустил новый листок. За окном воробьи галдели. Любимую кастрюлю так и не нашла — ладно, купит новую.
Тамара вчера спросила: «Не жалеешь?»
Валентина тогда не ответила. А сейчас вдруг поняла: нет, не жалеет.
Дом пахнул её кофе, её цветами, её жизнью.
Шестьдесят три года, а только сейчас научилась говорить это короткое слово: нет.
