В деревне Клюквино над Фёдором Платоновичем посмеивались давно и с удовольствием. Не зло, а так, по-деревенски, с прищуром и прибауткой. Сам Фёдор к этому привык, будто к вечному сквозняку в сенях: знаешь, что дует, но дверь всё равно не закрываешь, авось само пройдёт.
Фёдору было под пятьдесят, а женатым он так ни разу и не был. Не то чтобы красавец, обычный: рост средний, плечи широкие от работы, лицо выветренное, нос картошкой, глаза серые, прищуренные, будто он всё время что-то прикидывал. Руки, как коряги, узловатые, с вечно въевшейся грязью под ногтями. Такие руки у тех, кто всю жизнь не бумаги перекладывает, а живёт на земле.
Жил Фёдор с родителями. Дом у них был крепкий, старый, ещё дедовский. Мать, Марфа Степановна, строгая, с вечной тряпкой в руках, и отец, Платон Ильич, молчаливый, с редким, но веским словом. В деревне все знали: если Фёдор не женился до сих пор, значит, что-то тут не так. У нас ведь как: если к тридцати не пристроился, всё, считай, поезд ушёл.
А причин было много. И все как на ладони.
Во-первых, характер у Фёдора был… своеобразный. Он не был злым или грубым, нет. Просто упёртый. Если что решил, хоть кол на голове теши. А ещё хозяйственный до занудства. Любил, чтобы всё было «по уму»: дрова ровно сложены, гвозди обязательно в коробке, гуси пересчитаны. Женщины таких не всегда любят. Скучно им с такими, что ужин считают не по вкусу, а по себестоимости.
Во-вторых, мать. Марфа Степановна была из тех, которой ни одна невеста не могла угодить. Одна слишком худая, «ветром сдует». Другая, слишком бойкая, «сядет на шею». Третья с ребёнком, «чужое добро нам не надо». Фёдор пару раз приводил девок знакомиться, но после материных взглядов и тяжёлых вздохов всё как-то само рассасывалось.
— Ты бы, Федя, не торопился, — говорила она, мешая суп. — Жениться не лапти вязать.
Он и не торопился.
А в-третьих… гуси. Да-да, именно гуси. Это была его гордость и проклятие одновременно. Фёдор держал гусей лет с тридцати. Началось с пары, потом расплодились. Он их любил больше, чем людей. Знал каждого по клюву, по походке, по характеру. Сидел с ними вечерами, разговаривал. В деревне шутили: мол, Фёдор женится, когда гуси ему невесту одобрят.
— Зато верные, — отвечал он, не обижаясь. — Не врут и не пилят.
Женщины на это кривились: кому понравится мужик, который больше с птицей, чем с женой?
Так и жил. Работал… где подработает, где шабашка, где на тракторе, где крышу перекрыть. Деньги в дом приносил, родителям помогал, гусей пас. По вечерам сидел на лавке у ворот, смотрел, как солнце за лес садится. Вроде и не тосковал, а вроде и пусто было.
А потом в деревне заговорили про Клавдию.
Клавдия жила на другом конце села, за оврагом. Дом у неё был свой, добротный, с резными наличниками. Достался от родителей. Муж у неё давно умер, детей не было. Женщина она была видная, хоть и не молодая: волосы тёмные, в пучок закрученные, походка тяжёлая, уверенная. Характер — огонь. С такой не забалуешь.
Говорили, что она на Фёдора сама глаз положила. Видела, как он гусей гоняет, как за хозяйством смотрит, и решила: такой не подведёт. А Фёдор… Фёдор сначала и не понял. Привык, что на него смотрят как на «того самого, холостяка с гусями».
Сошлись они как-то буднично. Он зашёл как-то помочь забор поправить, она накормила, разговорились. Потом ещё раз. Деревня всё заметила раньше их самих.
— Гляди-ка, Федька-то наш пристроился, — перешёптывались бабы у колодца. — Да ещё куда, к Клавке! У неё дом, хозяйство.
Фёдор понимал: своего жилья у него нет. Родительский дом не его. А Клавдия сразу сказала:
— Жить будем у меня. Мне в своём доме привычно.
Он подумал, прикинул… и согласился. Родители вздохнули, но не возражали. Марфа Степановна даже сказала:
— Ну, слава Богу. Хоть кто-то тебя взял.
Свадьбу играть не стали. Так, посидели по-соседски. А Фёдор на следующий день пригнал к сараю Клавдии своих гусей. Гнал чинно, с посохом, через всё село. Гуси шли важно, вытянув шеи, гоготали, будто знали: начинается новая жизнь.
Деревня хохотала.
— С приданым пошёл! — кричали ему вслед.
— Смотри, Клавка, теперь вас трое: ты, Фёдор и гуси!
Фёдор только шапку поправлял и шёл дальше.
Совместная жизнь у Клавдии началась не сразу с быта, а с удивления. Прежде всего, с её собственного. Она-то думала, что Фёдор просто мужик хозяйственный, немногословный, немного странный, но в целом, нормальный. А оказалось, что в комплекте к Фёдору прилагается ещё целый гусиный коллектив с собственным уставом, режимом дня и, как вскоре выяснилось, характером.
Гуси обосновались у сарая быстро, будто всегда тут жили. Уже на третий день они знали, где у Клавдии помойка, где лужа после дождя, а где удобнее всего лечь и вытянуть шеи, перекрыв проход. Клавдия поначалу терпела. Она вообще была женщина терпеливая, но до определённого момента. Соседка Дарья, заглядывая через забор, ехидно замечала:
— Ну что, Клав, приняла в семью? И мужа, и его родственников?
Клавдия хмыкала, но молчала. Она была уверена, что справится. Дом её, хозяйство, порядок тоже будет её. Фёдор ведь пришлый, хоть и с гусями.
А Фёдор, напротив, чувствовал себя неловко. Вроде и мужик, а вроде и не хозяин. Всё вокруг чужое. Даже печь топить он первое время спрашивал разрешения, отчего Клавдия сердилась:
— Ты что, у меня в гостях? Живёшь, так живи, как мужик.
Но «жить» у Фёдора всегда означало одно: по-своему. Он с утра вставал, как привык, затемно. Гуси поднимались вместе с ним. Они гоготали, хлопали крыльями, требовали внимания. Клавдия вздрагивала в кровати и ворчала:
— Господи, как с колхозом спать легла…
Фёдор виновато чесал затылок, но гусей не унимал. Потому что гуси — это святое.
Ссоры начались быстро. Клавдия любила порядок, но свой: чтобы всё было «по-человечески». А у Фёдора порядок был «по-хозяйски». Он мог передвинуть вёдра, переставить кастрюли, потому что «так удобнее».
— Ты у себя дома так делал? — спрашивала она.
— Так я ж теперь тут живу, — недоумевал он.
Вот это «тут» её особенно раздражало.
Первый большой скандал случился из-за гусей. Точнее из-за того, что один из них залез в огород и вытоптал грядку с луком. Клавдия увидела это, вспыхнула, как сухая трава.
— Я тебя предупреждала! — кричала она. — Это не двор, это огород!
Фёдор молчал, хмурился, слушал. Потом спокойно сказал:
— Значит, заберу.
— Кого заберёшь? — не поняла она.
— Гусей.
И слово сдержал. В тот же вечер он открыл калитку, взял посох и погнал гусей обратно через всё село, к родителям. Гуси шли охотно, будто ждали этого момента. Гоготали, вытягивали шеи, важно переступали лапами. Люди выходили к воротам, смеялись.
— Гляди-ка, Фёдор разводится!
— Ненадолго хватило семейного счастья!
Клавдия смотрела ему вслед с крыльца, сжав губы. Она не побежала, не крикнула. Гордая была. Только наутро почувствовала странную пустоту. Двор стал тише.
Фёдор ночевал у родителей. Мать вздыхала, отец молчал. На следующий день Клавдия пришла сама. Стояла у ворот, мяла платок.
— Забирай своих… и пошли домой, — буркнула она. — Не дело это туда-сюда ходить.
Он кивнул, будто так и надо. Гусей гнали обратно уже всей деревней, кто шёл рядом, кто смеялся, кто советы давал. Так началась традиция.
Ссоры стали повторяться из-за пустяков. И каждый раз Фёдор делал одно и то же: забирал гусей. Иногда уходил сам, иногда возвращался через день, иногда через неделю. А гуси уже привыкли. Они знали дорогу лучше любого навигатора.
Деревня наблюдала с удовольствием. Над Фёдором подшучивали открыто:
— Ну что, Федь, сегодня ночуешь дома или на два адреса?
— Гусей-то считать будем или сразу загонишь?
Он не обижался. Только плечами пожимал. Клавдия тоже не смеялась, но и не плакала. Она злилась, что не может его переломить, а он злился, что не может быть хозяином без оглядки.
Так они и жили между скандалами и примирениями, между двумя дворами и одной дорогой через всё село.
Со временем в Клюквино перестали удивляться тому, что Фёдор то живёт у Клавдии, то снова ночует у родителей. Удивляться там вообще быстро разучиваются, деревня всё принимает как должное, если это повторяется больше трёх раз. А у Фёдора с гусями повторялось регулярно, с завидной стабильностью, почти по расписанию.
Первый год совместной жизни прошёл под знаком притирки. Второй, под знаком «ну вот опять». И именно ко второму году гуси окончательно перестали быть просто птицей. Они стали частью семейной системы оповещения.
Началось это незаметно.
Сначала Фёдор стал улавливать, что ссоры у них с Клавдией идут по одному и тому же сценарию. Сначала она молчит. Потом начинает греметь кастрюлями. Потом говорит:
— Фёдор, ты меня вообще слышишь?
А если он в этот момент отвечает «угу», значит, всё, пошло.
Скандалы были разные. Иногда из-за денег. Клавдия считала, что Фёдор слишком много тратит на своих гусей: зерно дорогое, витамины, сетки, чтоб «лиса не таскала».
— Они у тебя что, золотые? — возмущалась она. — Люди на такие деньги себе сапоги покупают!
— Сапоги износятся, — философски отвечал Фёдор. — А гусь… он на всю жизнь.
Иногда ссорились из-за родителей. Марфа Степановна, мать Фёдора, хоть и не вмешивалась напрямую, но любила закинуть фразу с намёком:
— А у нас-то во дворе гуси спокойнее жили…
Клавдия после таких слов могла полдня ходить мрачнее тучи.
А бывало, скандалы вспыхивали вообще на пустом месте. Из-за того, что Фёдор оставил сапоги не там. Или что не закрыл калитку. Или сказал «ладно» вместо «хорошо».
И вот тут случилось главное. Гуси начали понимать. Сначала это выглядело как совпадение. Фёдор ругался с Клавдией, хлопал дверью, шёл в сарай, а гуси уже толпились у выхода. Потом совпадения стали подозрительно частыми.
Стоило Клавдии повысить голос, как гуси настораживались. Переставали щипать траву, вытягивали шеи, прислушивались. Если начинался громкий спор, они подтягивались к калитке. Стояли там, переминаясь с лапы на лапу, гоготали негромко, но радостно, будто знали: сейчас пойдём.
Фёдор это заметил не сразу. А когда заметил, даже порадовался.
— Умные, — говорил он с уважением. — Лучше некоторых людей.
Клавдия на это только фыркала.
— Я смотрю, они у тебя не просто птица, а компаньоны по жизни.
В деревне быстро поняли, что гуси — барометр семейной погоды. Если днём их видели у калитки Клавдии, значит, к вечеру Фёдор пойдёт обратно. Если гуси спокойно паслись, можно было не сомневаться: в доме тишина.
Сосед Семён даже начал делать ставки:
— Ну что, Дарья, сегодня гуси в поход пойдут или переночуют?
Дарья смеялась:
— Подожди, Клавка сейчас кастрюлю уронит, сразу всё ясно станет.
Сам Фёдор относился к этому с философией. Он не считал себя подкаблучником, как его иногда называли. Он считал себя человеком с планом отхода. Скандал… гуси, родители, ночь, остыли с женой, значит, обратно. Всё просто, без лишних нервов.
Клавдия же злилась всё больше. Не на гусей, на себя. Её бесило, что он не хлопает дверью навсегда, не уходит насовсем. Ушёл и вернулся. Как будто она не женщина, а временная стоянка.
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — однажды сказала она ему. — Надо мной уже смеются.
— Надо мной тоже, — спокойно ответил Фёдор. — Только мне что? Я привычный.
Эта фраза её особенно задела. А гуси тем временем становились всё смелее. Однажды, когда ссора только начиналась, они вообще сами открыли калитку, толкнули клювами. Стояли, гоготали, будто подгоняли: ну что, хозяин, сколько можно, мы готовы.
Фёдор тогда засмеялся, а Клавдия нет.
— Вот видишь, — сказала она с горечью. — Даже гуси знают, чем всё кончается.
Но, как ни странно, жить без этих уходов она тоже не могла. Когда Фёдор уходил с гусями, дом становился слишком пустым. Тишина давила. Она ловила себя на том, что прислушивается, не гогот ли там за воротами?
Фёдор возвращался всегда. Иногда с извинениями, иногда молча. Клавдия принимала, потому что жизнь без него была ещё скучнее, чем жизнь с его гусями.
Так прошли ещё два года. И к этому времени в Клюквино уже не сомневались: если где-то в мире существует самая дисциплинированная гусиная стая, то она здесь. И служит она не только ради перьев и мяса, а по куда более важному делу: сопровождать Фёдора из одного двора в другой
К третьему году их совместной жизни в Клюквино сложилось негласное правило: если у дома Клавдии слышно гогот, значит, вечер обещает быть интересным. Люди даже окна не сразу закрывали, а сначала прислушивались. Потому что спектакль был проверенный, с постоянными актёрами и без сюрпризов, но оттого не менее любимый.
Гуси к тому времени окончательно освоили роль главных действующих лиц. Они уже не просто собирались у калитки, они готовились. Стоило Клавдии начать говорить тем самым голосом, от которого у Фёдора внутри всё сжималось, как гуси бросали любые дела. Один раз они даже не доели ведро с запаренным зерном, что вообще-то считалось тревожным знаком.
Клавдия могла ещё не кричать. Она могла просто сказать:
— Фёдор…
И всё. С этого «Фёдор…» начиналась цепная реакция. Гуси вытягивали шеи. Самый старый, Серый, делал шаг к калитке. Остальные подтягивались. Гогот становился громким. Мол, хозяин, мы всё поняли, не тяни.
Фёдор поначалу пытался сопротивляться.
— Да вы чего? — говорил он им. — Рано ещё.
Но гуси были непреклонны. Они знали статистику лучше него. Если Клавдия начала с «Фёдор…», значит, через десять минут последует «сколько можно», а потом… «иди куда хочешь». И тут уж либо ты сам идёшь, либо тебя морально выносят без сопровождения.
Однажды Клавдия, заметив гусей у калитки ещё до того, как успела разойтись, вдруг остановилась.
— Ты что, им заранее сигнал подаёшь? — спросила она с подозрением.
— Я? — искренне удивился Фёдор. — Да они сами.
Это было правдой. Гуси реагировали уже не на слова, а на атмосферу в их семье, на тон. На тот особый деревенский нерв, который нельзя подделать.
Со временем Клавдия поняла страшную вещь: она проигрывает не Фёдору, она проигрывает гусям. Они были дисциплинированнее, последовательнее и, что хуже всего, популярнее.
— Про вас уже в соседней деревне говорят, — сказала как-то Дарья. — Мол, если в семье проблемы, гусей заводи.
Клавдия сначала злилась, потом смеялась. А потом однажды… махнула рукой.
Скандалы стали реже. Не потому что они договорились, просто Клава поняла: если уж выгонять, то тихо и без прощения. А Фёдор понял другое: если уходить, то без трагедии. Гуси всё равно помогут.
Но привычка — штука сильная. Иногда они ругались уже просто по инерции. И вот тут случилось то, чего никто не ожидал.
Однажды вечером гуси собрались у калитки… а Фёдор не вышел.
Клавдия кричала, шумела, даже посуду начала бить. А он сидел на лавке, молчал.
— Ты что, оглох? — возмутилась она. — Иди уже, раз пошло!
Фёдор поднял на неё глаза и спокойно сказал:
— Не пойду.
Гуси за калиткой замерли. Даже гогот стих. Впервые за три года система дала сбой.
— Это ещё почему? — растерялась Клавдия.
— Да устал я ходить, — ответил он. — Туда-сюда. Ноги не молодые. Да и гуси… — он кивнул в сторону двора. — Они тоже устали.
Будто услышав это, гуси загоготали обиженно. Мол, нас не приплетай.
Клавдия вдруг рассмеялась. И в этом смехе было всё: и обида, и усталость, и принятие.
— Знаешь что, Федь, — сказала она, — давай хоть раз попробуем без этого цирка.
Он поддержал ее слова.
С тех пор гуси больше не ходили через всё село. Нет, они никуда не делись, паслись, гоготали, жили своей важной гусиной жизнью. Но калитку больше не штурмовали.
В деревне первое время не верили.
— Что, всё? — спрашивали. — Кончилась эпопея?
— Да нет, — отвечал Фёдор. — Просто перерыв.
Люди вздыхали разочарованно. Им чего-то не хватало. Привыкли уже.
А Клавдия однажды призналась Дарье:
— Знаешь, я теперь, когда тихо, даже скучаю. Хоть бы погоготали.
А гуси… Гуси всё равно иногда собирались у калитки. На всякий случай.
