Олеся ехала в электричке и смотрела на свои руки. Кожа обветренная, трещины у ногтей. Руки уборщицы. Двадцать лет тряпками по полам, и вот результат.
Рядом тётка Регина хрустела пряником. Запах ванили и дешёвого маргарина ударил в нос. Олеся поморщилась.
— Надо было позвонить заранее.
Регина фыркнула.
— Зачем? Ты мать, между прочим. Не на постой приехала, а к сыну.
Олеся промолчала. Спорить бесполезно. Регина всю жизнь считала, что родня важнее любых договорённостей. И Олеся кивала. Потому что так проще.
Она вспомнила. Тридцать лет назад стояла в приёмной комиссии пединститута. Держала документы, ждала своей очереди. Хотела на художественно-графический. Рисовать учила бы детей. Мечтала с девятого класса.
Потом позвонила мать. Бабушка слегла, кто с Лёвкой сидеть будет. Приезжай срочно.
Олеся положила документы обратно. Поехала. А на следующий год не пошла. Деньги были важнее диплома. Сына растить надо было.
И вот она тут. В электричке. С обветренными руками.
Регина похрустела пакетом.
— Мартинке пряники везу. Она сладкое любит.
Мартинку Регина видела раз в жизни. Три года назад, на день рождения. Но это не мешало ей рассуждать, что внучка любит.
Станция. Олеся вылезла с двумя сумками. В одной пряники и Регинины свитера, связанные из дешёвой пряжи. В другой банка варенья и старый плед. Думала, внукам пригодится.
Такси ждали минут двадцать. Водитель приехал хмурый, врубил радио на всю. Олеся молчала. Регина причитала, глядя в окно.
— Гляди, какие терема. Наверное, чиновники живут. А простому человеку что? Ни клочка земли, ни угла своего.
Олеся смотрела на коттеджный посёлок. Дома новые, дороги ровные. Фонари красивые. Чужое всё.
Когда-то она чуть не купила студию. На окраине, за миллион триста. Двенадцать метров, кухня шесть, зато своя. Риелтор ждала, пока она решится. Олеся стояла с договором, думала: а вдруг Лёве деньги понадобятся? Свадьбу скоро играть будет.
Не подписала. Деньги отдала на свадебный банкет. Регина тогда сказала: правильно, дети важнее. Они дом построят, и тебе место найдётся.
Только места не нашлось. Особенно после тех пяти лет.
Такси притормозило у двухэтажного дома. Панорамные окна, крыльцо с колоннами. Дорого, одним словом.
Олеся вышла. Снег под ногами скрипнул. Таскала сумки к двери. Регина шла впереди, уверенная, что их ждут.
Постучали.
Дверь открыла Марта. Джинсы, серая кофта, волосы в хвосте. Лицо без косметики, усталое. И никакой улыбки.
— Здравствуй, Мартуся. Мы к вам погостить приехали. На недельку.
Регина уже шагнула к порогу. Марта не отошла.
— Мы улетаем через полтора часа. Принять не можем.
Олеся замерла. Сумка в руке будто потяжелела.
— Как не можете? Мы же из Москвы. Лёвка дома?
— Дома. Собирается. Билеты купили два месяца назад. Семейная поездка. Извините.
Регина попёрла вперёд.
— Ну так отмените. Мать приехала, родная тётка. Неужели отпуск важнее?
Марта шагнула, загородила проход. Плечи напряжены, как струна. Готовится к бою, что ли.
— Не отменим. Дети ждут. Всё оплачено. Простите.
Олеся заглянула через её плечо. В доме на холодильнике детские рисунки. На столе ваза, которую она подарила на Новый год. Синее стекло, за три с половиной тысячи покупала.
А ещё там стоял Лев. С чемоданом. Смотрел в пол.
— Лёва, сынок.
Он поднял глаза. Виноватые такие.
— Мам, извини. Ты не предупредила. Мы не знали.
У Олеси голос сорвался.
— Ты меня выгоняешь, что ли?
Лев мотнул головой.
— Не выгоняю. Я гостиницу оплачу. На два дня. Вернёмся, увидимся тогда.
Регина взвилась.
— Ты что, мать в гостиницу отправляешь? Ты забыл, как она тебя по ночам на руках качала? Три работы пахала, чтоб тебе на учёбу хватило? За тебя срок мотала, чтоб ты чистым остался!
Олеся дёрнулась.
— Регина, заткнись. Не за него. За себя сидела. За свою глупость. Но ведь ради него хотела денег заработать.
Но Регина не остановилась.
— Что заткнись? Пять лет сидела, в нищету вернулась! А он теперь дверь закрывает!
Марта повысила голос.
— Это наш дом. Мы не обязаны отменять планы.
Олеся почти закричала.
— Я мать! Я не должна спрашивать!
Марта не дрогнула.
— Должны. Это его семья. Он взрослый. И только он решает, кого сюда пускать.
— Баба Оля?
Из-за спины Марты выглянула девочка. Пять лет, волосы светлые, пижама в горошек. Мартинка.
Марта развернулась, взяла её за плечи.
— Иди наверх. Живо.
Девочка убежала. Лев положил руку жене на плечо.
— Мам, не сейчас. Я правда оплачу. Тут рядом нормальная гостиница. Поживёшь пару дней, мы вернёмся, всё обсудим.
Олеся смотрела на сына. На того самого Лёвку, ради которого она всё бросила. Институт, мечты, свой угол. Ради которого связалась с мошенниками — быстрые деньги обещали, на райскую жизнь, учёбу ему хотела. Поплатилась. Хорошо хоть мать его не бросила, вырастила, квартиру оставила.
А он сейчас закрывал перед ней дверь.
Марта сделала шаг назад.
— Простите. Нам пора.
Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Такой короткий, сухой звук.
Олеся стояла на крыльце. Сумка вывалилась из рук, шлёпнулась в снег. Банка варенья покатилась к столбу.
Регина сплюнула.
— Зажрались. Забыли, кто их растил. Кто за них отвечал.
А Олеся молчала. Потому что в голове вдруг мелькнуло: а их кто-то просил?
Снова такси. Олеся подобрала сумку, отряхнула. Банку бросила на крыльце. Пусть забирают, если нужно.
По дороге пришло сообщение от Льва. «Гостиница Берёзка, Кленовая 12. Перевёл восемь тысяч на двое суток. Прости, мам».
Восемь тысяч на двоих. Регина посчитала вслух.
— По четыре на рыло. За двое суток. По две тысячи за ночь. Скупердяй растёт.
Олеся молчала. Смотрела в окно и думала, что уже не хочет никуда.
Гостиница дешёвая. Номер на двоих, старый ковролин, запах затхлый. Регина сразу легла, накрылась курткой. Олеся села на край кровати.
Телефон в руке. Набрала: «Всё нормально, спасибо». Стёрла. Набрала: «Ты меня предал». Стёрла. Набрала: «Ненавижу». Стёрла.
Положила телефон на тумбочку. Подошла к окну. За стеклом темнело. Фонари зажигались. Где-то там дом сына. Большой, с панорамными окнами. С её вазой на столе.
А она тут. Лишняя.
Горло пересохло. Набрала воду из-под крана, выпила залпом. Тёплая, с привкусом железа.
Села на кровать. Вдруг накрыло. Сердце забилось, руки задрожали. Голова закружилась.
Встала, пошла в ванную. Закрыла дверь. Включила кран, чтобы Регина не слышала.
Села на пол. Обняла колени.
— Олеся Николаевна, ты ему не нужна.
Сказала вслух. Голос хриплый, чужой.
— Никогда не была нужна. Так, как думала.
Дыхание сбилось. Закрыла рот ладонью.
— Тридцать лет чужой жизнью прожила. Пять из них в камере. За свою глупость. Но ведь ради него.
Стошнило. Прямо в унитаз. Потом ещё раз. Потом просто спазмы.
Смыла. Умылась ледяной водой. Подняла голову. Посмотрела в зеркало.
Лицо серое. Мешки под глазами. Волосы седые, краска дешёвая сошла пятнами. Пятьдесят один год, а выглядит на все шестьдесят.
— Когда я такой стала?
Провела рукой по щеке. Кожа вялая, морщины как канавки. Когда успело-то?
Вернулась в номер. Легла на кровать. Уставилась в потолок. Считала трещины.
И вдруг полегчало. Странно так. Будто что-то вышло вместе с рвотой и освободило место.
Закрыла глаза. Разрешила себе заплакать.
Но слёз не было.
Утром Регина стала собираться.
— Поехали домой. Тут делать нечего.
Олеся кивнула. Собрала вещи молча.
Электричка. Регина жевала остатки пряников. Олеся смотрела в окно. Думала, что надо искать вторую смену.
Регина загудела.
— Это всё неправильно. Детей надо учить уважению. Может, в следующий раз просто приедем? Без звонков. Пусть привыкают, что мать имеет право.
Олеся повернулась.
— Я так больше не поеду.
Регина моргнула.
— То есть как?
— Без звонка не поеду. Если не ждут, не поеду. И ты езжай одна, если хочешь.
Регина вытаращилась.
— Ты чего? Это родной сын.
— Родной. Но у него своя семья. И я туда без спроса не полезу.
— Ты эгоистка, Олеська.
Олеся усмехнулась.
— Может, и так.
Регина надулась, отвернулась. Всю дорогу дулась. А Олеся думала, что эгоистка, это не так уж обидно звучит.
Москва. Олеся вышла на своей станции. Пошла домой. К съёмной комнате на первом этаже старой пятиэтажки.
Дома залезла в шкаф. Достала коробку с фотографиями. Нашла нужную. Она в восемнадцать. С кистью, перед мольбертом. На холсте закат размазан красками.
Помнила тот день. Ходили с подругами в ДК на мастер-класс. Бесплатный. Преподаватель сказал, что талант есть. Надо учиться.
Засунула фото обратно. Закрыла коробку.
Взяла телефон. Набрала Светлану Ивановну, начальницу.
— Алло, Светлан Ивановна. Олеся. Можно взять ещё смену? Постоянно. Ночную, да. Согласна.
Светлана обрадовалась. С понедельника можно выходить.
Олеся повесила трубку. Посчитала в уме. Две смены по двадцать восемь тысяч. Пятьдесят шесть. Минус аренда, пятнадцать тысяч. Сорок один остаётся. Еда двенадцать тысяч. Двадцать девять чистых.
За три месяца накопит восемьдесят семь тысяч. Хватит на переезд и залог за новое жильё.
Открыла сайты с объявлениями. Стала смотреть варианты.
Вечером звонок. Лев.
— Мам, ты дома?
— Дома.
— Как ты там?
— Нормально.
Пауза.
— Прости за всё. Мы не хотели обидеть.
Олеся вздохнула.
— Знаю.
— Приедешь, когда вернёмся?
— Не знаю. Работать буду в две смены.
— Ты чего? Зачем так много?
— Деньги нужны. На своё жильё.
Пауза затянулась.
— На своё? Зачем? Ты ж можешь к нам приезжать. Когда хочешь.
— Когда позовут.
— Ну да, когда позовём. Но это ж не значит, что надо съём оплачивать.
Олеся хмыкнула.
— Значит. Как раз это и значит. Я уже никому ничего не должна. Отработала.
Повесила трубку.
Три месяца пролетели. Работа, сон, работа, сон. Олеся почти не выходила, только на смены. Экономила на всём. Считала каждую копейку.
Лев звонил раз в неделю. Приглашал. Олеся отказывалась. Говорила, занята.
Марта писала: «Дети скучают. Приезжайте».
Олеся отвечала: «Позже. Освобожусь, приеду».
Через три месяца нашла новую комнату. В коммуналке, четырнадцать метров, окраина, но договор на год. Хозяйка Клавдия Петровна сказала: платите вовремя, не шумите, живите сколько хотите.
Вещей мало. Переехала за день. Два пакета с одеждой, коробка с посудой, бельё.
Вечером сидела в своей комнате. На столе новый чайник. Красный, блестящий. За тысячу восемьсот рублей. Дорого. Но свой.
Заварила чай. Настоящий, листовой. На рынке покупала, сто пятьдесят рублей за пачку.
Села у окна. Пила чай, смотрела на двор.
Телефон завибрировал. Марта.
«Олеся Николаевна, приезжайте в воскресенье. Дети хотят вас видеть».
Олеся набрала: «В воскресенье не могу. Работаю. Давайте через неделю. На пару часов. Позвоните заранее, пожалуйста».
Отправила. Положила телефон.
Марта ответила через десять минут: «Договорились».
Через неделю Олеся встала рано. Испекла кекс. По рецепту из интернета, не из смеси. С изюмом. Продукты обошлись в четыреста рублей.
Пока кекс пёкся, достала коробку с фотографиями. Нашла ту, восемнадцатилетнюю себя. Посмотрела. Засунула обратно.
Кекс остыл. Упаковала в пакет. Оделась. Вышла.
Ехала в электричке, думала: странно это, к сыну в гости ездить. Как к чужим людям. А не как домой.
Но правильно.
Приехала ровно в час. Позвонила. Марта открыла. Впустила. Без улыбки, но и без того напряжения.
Дети прибежали. Мартинка закричала:
— Баба Оля, что привезла?
Олеся достала кекс.
— Вот. Сама пекла.
Сели пить чай. Говорили о школе, садике, о заграничной поездке. Лев показывал фотографии.
Олеся смотрела, слушала. Думала: чужая жизнь. Красивая, но чужая.
В три часа встала.
— Мне пора.
Лев удивился.
— Ты только приехала же.
— Говорила, на два часа.
— Останься ещё.
Олеся натянула куртку.
— Дела есть. Завтра рано вставать.
— Опять работа?
— Да. Работа.
Марта подошла.
— Спасибо, что приехали. Приезжайте ещё. Только звоните.
— Обязательно.
Вышла. Закрыла дверь. Пошла к остановке.
Достала телефон. Написала Регине: «Больше не поеду без приглашения. Тебе тоже не советую».
Регина ответила: «Совсем обнаглела, Олеська».
Олеся хмыкнула. Убрала телефон.
Автобус подъехал. Села у окна. Думала о завтрашней смене. С десяти до шести. Полы мыть, столы протирать, мусор выносить.
Дома разогрела суп. Поела. Помыла посуду. Легла.
На следующий день вышла на работу.
Смена как смена. Третий этаж офисного центра. Коридор длинный, плитка скользкая. Швабра тяжёлая, тряпка грязная. Спина к концу ныла.
Шесть утра. Переоделась. Вышла на улицу.
Обычно сразу домой ехала. Спать. Но сегодня не захотелось.
Пошла пешком. Город пустой. Шесть утра, людей нет. Дворники метут тротуары, машины редкие. Фонари горят, а небо уже светлеет.
Шла медленно. Руки в карманах. Вдыхала холодный воздух.
На углу круглосуточный магазин. Свет яркий в витрине. Зашла.
Тепло внутри. Кассирша дремала за прилавком. Олеся прошлась по рядам. Остановилась у полки с шоколадом.
Взяла плитку. Швейцарскую. Двести семьдесят рублей.
Двести семьдесят рублей, это два обеда. Или три поездки на метро. Или отложить на подушку.
Но подошла к кассе. Положила.
Кассирша зевнула, пробила. Олеся взяла шоколадку, вышла.
Села на остановке. Развернула. Откусила кусок.
Молочный вкус, нежный. Не горький дешёвый, а настоящий. Тает на языке.
Сидела, жевала. Смотрела на улицу. Небо розовело. Рассвет начинался.
Подъехал автобус. Её. Который до дома идёт.
Олеся посмотрела. Не встала.
Откусила ещё кусок шоколада.
Автобус уехал. Следующий через пятнадцать минут.
Доела плитку. Обёртку смяла, засунула в карман. Посмотрела на небо. Розовое. Светлое.
Подъехал следующий автобус. Олеся посмотрела. Снова не встала.
Сидела. На холодной остановке. В старой куртке. С мятой обёрткой в кармане.
Просто потому что могла.
Никуда не спешила. Ни к сыну. Ни домой. Никуда.
Сидела и смотрела, как светлеет небо.
Потом встала. Медленно. Пошла домой пешком. Два километра. Минут сорок.
Просто потому что захотела.
Шла по пустым улицам, мимо закрытых киосков, мимо дворников с метёлками. Дышала утренним воздухом. Смотрела по сторонам.
Дошла. Поднялась. Открыла дверь ключом. Вошла.
Легла на кровать. Не разделась. Лежала в куртке, в ботинках. Смотрела в потолок.
Думала: завтра снова смена. И послезавтра. И через месяц. И через год.
Но это её смена. Её деньги. Её комната. Её шоколад за двести семьдесят рублей.
Её жизнь.
Маленькая. Дешёвая. Некрасивая.
Но своя.
И она существовала. И имела право.
