Три с половиной миллиона. Именно столько стоила отцовская любовь. Николай узнал об этом случайно, от соседа, когда уже почти ослеп.
Дело было в девяносто четвёртом, когда страна трещала по швам, будто старый пиджак на плечах богатыря. Зарплату на заводе выдавали то кастрюлями, то обещаниями, а есть хотелось каждый день. Николаю тогда сорок пять стукнуло — мужик ещё крепкий, но в глазах уже поселилась та самая тоска, что у многих тогда появилась. Безнадёга.
Витька, сын его, только из армии вернулся. Худой, глаза горят, амбиций — вагон, а в карманах ветер свищет. Ходил кругами по кухне, чай пустой хлебал.
— Батя, ну пойми ты, время сейчас такое, — горячился он, размахивая руками. — Все крутятся. Вон Серёга палатку открыл, Лёха машины гоняет. А я что? Грузчиком спину ломать? Есть тема верная, батя. Такси. Люди всегда ездить будут. Мне бы только колёса.
Николай сидел молча, глядел на клеёнку, протёртую на углу до дыр. Знал он эту «тему». Только вот денег на машину не было. Сбережения сгорели, как сухая трава по весне, а новые не наросли. Было у него, правда, одно сокровище. ГАЗ-21. «Волга». Чёрная, блестящая, хром на солнце так играл, что глазам больно. Отец Николая её ещё новой брал, берёг как зеницу ока. Николай тоже пылинки сдувал. Выезжал только по праздникам да на дачу в сухую погоду.
— Продай «Волгу», пап, — вдруг выпалил Виктор, остановившись напротив отца.
Николай аж поперхнулся.
— Ты что городишь-то, сынок? — тихо спросил он. — Это ж память. Дедова машина.
— Да какая память, когда есть нечего! — Витька психанул, стул ногой задел. — Памятью сыт не будешь. Я тебе клянусь, раскручусь — новую куплю. Иномарку! Мерседес тебе куплю, пап. Ну дай шанс. Мне старт нужен. Я не пропью, я в дело пущу.
Николай встал, подошёл к окну. Там, во дворе, под брезентом стояла она. Его «ласточка». Его гордость. Он помнил, как впервые сел за руль, этот запах бензина и старой кожи, тяжёлый ход руля, мягкое покачивание на рессорах. Это была не просто машина. Это был статус. Это была жизнь.
Но он смотрел на сына. Витька был весь как натянутая струна. Откажешь сейчас — сломается парень. Озлобится. Или в криминал пойдёт, время-то лихое.
— Ладно, — выдохнул Николай, не оборачиваясь. — Бери.
— Что? — не поверил Виктор.
— Бери, говорю. Только не продавай её. На ней работай. Она крепкая, железо там — танковая броня. Вывезет.
Виктор подлетел, обнял отца так, что у того рёбра хрустнули.
— Спасибо, батя! Век не забуду! Ты не пожалеешь!
На следующий день Николай отдал ключи. Сердце щемило так, будто кусок от себя отрывал. Смотрел, как сын неумело, с перегазовкой, выезжает со двора, и крестил машину вслед. «Служи, родная, помогай».
***
Годы полетели, как листва на ветру. Витька и правда оказался хватким. Начал бомбить на «Волге», потом с парнями скооперировался. Через год купил «Жигули» подержанные, а «Волгу» поставил. Не продал.
— Это, пап, теперь мой талисман, — говорил он, приезжая к отцу в новой кожаной куртке. — С неё всё началось. Фартовая она.
Бизнес у Виктора пошёл в гору. Таксопарк свой открыл, потом автосервис, потом ещё какие-то дела, в которые Николай уже не лез. Сын перебрался в центр, купил квартиру, женился, развёлся, снова женился. К отцу заезжал редко — всё дела, всё беготня.
Николай старел. Жена умерла, остался он один в своей двушке на окраине. Пенсия была — курам на смех, девятнадцать тысяч. Но он не жаловался. Привык малым обходиться. Огород на даче выручал, да запасы.
А «Волгу» Виктор отреставрировал. Вбухал денег немерено. Восстановил до винтика, салон перешил, покрасил заново. Она теперь стояла у него в тёплом гараже при загородном доме, как музейный экспонат. Иногда он хвастался ею перед партнёрами.
— Видите? — говорил он, похлопывая по капоту. — С этой красотки моя империя началась. Батя подогнал в девяносто четвёртом. Реликвия!
Николай видел обновлённую машину только на фотографиях в телефоне, когда сын всё-таки забегал на пять минут поздравить с днём рождения.
— Красивая, — кивал Николай, разглядывая экран. — Живая ещё.
— Ещё бы! Я за ней как за ребёнком слежу. Она теперь, пап, денег стоит бешеных. Коллекционный экземпляр.
— Ну, пусть стоит, — вздыхал Николай. — Главное, чтоб тебе удачу приносила.
***
Грянул две тысячи двадцать четвёртый. Николай сдал сильно. Семьдесят пять — не шутка. Ноги ходить отказывались, сердце шалило, но самое страшное — глаза. Стал видеть всё как в тумане. Пошёл в поликлинику, там врач, молодая девчушка, посмотрела, головой покачала.
— Операция нужна, дедушка. Хрусталик менять, да и сетчатку латать надо. Квоты кончились, ждать года три. А у вас времени нет, ослепнете совсем.
— И сколько ж это стоит, дочка? — спросил Николай, сжимая в руках старую кепку.
— В частной клинике сделают быстро. Но дорого. Около восьмисот тысяч за оба глаза, плюс реабилитация.
Николай вышел из кабинета, сел на лавочку в коридоре. Восемьсот тысяч. Для него это была цифра астрономическая. Нереальная.
Вечером он долго не решался позвонить сыну. Не любил просить. Всегда сам справлялся. Но тут припёрло. Темнота подступала, страшно стало беспомощным остаться.
Набрал номер. Гудки шли долго, потом бодрый голос Виктора:
— Да, пап! Привет! Случилось чего? Я на совещании, давай быстро.
— Витя, сынок, тут дело такое… — Николай запнулся, горло перехватило. — Глаза у меня совсем плохие стали. Врачи говорят, операция нужна срочная. Иначе слепота.
— Ну так делай, в чём проблема? — в голосе сына слышалось нетерпение.
— Так платно, Витя. Квот нет. Восемьсот тысяч просят.
В трубке повисла тишина. Тяжёлая такая, липкая.
— Восемьсот? — переспросил Виктор, и голос его изменился, стал сухим, деловым. — Пап, ну ты даёшь. Откуда у меня сейчас такие свободные деньги? Ты же новости смотришь? Кризис, ставки растут, рынок лихорадит. У меня всё в обороте, каждая копейка расписана. Кредиты душат.
— Витя, я бы не просил, если б не край, — тихо сказал Николай. — Я ведь ослепну.
— Пап, не нагнетай. Ну подожди квоту, я попробую узнать через знакомых, может, ускорят. Но денег сейчас нет. Вообще. Извини, мне бежать надо, люди ждут. Я перезвоню.
Гудки. Николай смотрел на погасший экран старенького смартфона. «Всё в обороте».
Прошёл месяц. Виктор не звонил. Николай пытался записаться на квоту, но там очереди такие, что до смерти не достоять. Видел он всё хуже, уже по квартире ходил на ощупь.
Как-то зашёл к нему сосед, Петрович, помочь кран починить. Разговорились. Петрович, мужик продвинутый, в интернете сидел часто.
— Слышь, Николаич, — говорит он, крутя гайку. — А твой-то Витька, гляжу, совсем в гору пошёл. В новостях местных про него читал.
— Да ну? — встрепенулся Николай. — Чего пишут?
— Да вот, на форуме коллекционеров обсуждают. Пишут, известный в городе бизнесмен Виктор Н. продал раритетный ГАЗ-21 за три с половиной миллиона рублей какому-то московскому собирателю. Фотка ещё есть. Твоя вроде «Волга»-то? Номера-то помнишь?
У Николая внутри всё оборвалось. Холод такой по спине прошёл, будто ледяной водой окатили.
— А ну-ка, покажи, — попросил он севшим голосом.
Петрович достал телефон, потыкал пальцем, поднёс к самым глазам Николая. Тот прищурился, напряг остатки зрения. Пятно чёрное блестящее, и цифры на номере. Его цифры. Его «Волга».
— Продал… — прошептал Николай. — За три с половиной миллиона…
— Ну да, — кивнул Петрович. — Пишут, сделка месяца. Деньги наличными отдали.
Николай сел на табурет. Ноги не держали. Значит, «всё в обороте»? Значит, «кризис»? А машину, ту самую, что отец отдал, единственное, что было, — продал. И даже не сказал. И отцу, который загибается, ни копейки не предложил. Три с половиной миллиона. Это ж четыре операции можно сделать. И ещё останется.
— Ты чего, Николаич? — испугался Петрович. — Побледнел весь.
— Ничего, Петрович. Ничего. Сердце прихватило. Иди, спасибо тебе.
Когда сосед ушёл, Николай достал из серванта бутылку корвалола. Накапал, выпил. Руки дрожали, но не от старости, а от обиды. Горькой, жгучей обиды, что комком в горле встала. Не за машину обидно было — железо оно и есть железо. За то, что сын так поступил. За то, что отец для него теперь меньше, чем железка крашеная.
Он не стал звонить Виктору. Не стал кричать, требовать, стыдить. Гордость не позволила. Если сын сам не понимает, то словами не объяснишь.
На следующий день Николай пошёл по соседям. Унижался, просил в долг. Кто сколько мог, давали — кто пять тысяч, кто десять. Но этого было мало.
Тогда он решился. Дача. Его отдушина, его радость. Домик маленький, щитовой, но участок ухоженный, яблони сам сажал. Место хорошее, недалеко от города.
Продал он дачу. Быстро, за бесценок почти, перекупщикам. Спешил очень, глаза совсем накрывало. Выручил миллион. Хватило на операцию, и долги раздать, и на лекарства осталось.
Операцию сделали. Мир снова стал чётким, ярким. Только радости это не принесло. Вернулся Николай в пустую квартиру. Дачи нет. Машины нет. Сына… сына, считай, тоже нет.
***
Наступил декабрь. Город украсили гирляндами, народ с ёлками бегает, суетится. Николай на улицу выходил редко. Сидел у телевизора, смотрел старые фильмы. Телефон молчал.
Тридцать первого числа, часов в шесть вечера, зазвонил домофон. Резко так, требовательно. Николай вздрогнул. Подошёл к трубке.
— Кто?
— Пап, это я! Открывай! — голос Виктора весёлый, праздничный. — Я с подарками! Тут икра, коньяк французский, внуки тебе видео записали!
Николай стоял, прижавшись лбом к холодной стене. Рука с трубкой замерла в воздухе. Он представил сына: румяный, довольный, в дорогом пальто, с пакетами шуршащими. Наверное, совесть решила проснуться под Новый год. Или просто для галочки заехал, чтобы перед самим собой чистым быть.
— Пап, ты чего молчишь? Спишь, что ли? Открывай, холодно! — торопил Виктор.
Николай глубоко вздохнул. В груди было пусто. Ни злости, ни боли уже не осталось. Только усталость.
— Не открою, Витя, — сказал он спокойно, даже буднично.
— В смысле? — опешил сын. — Ты чего, пап? Обиделся, что ли, что долго не заезжал? Ну дела, замотался я, понимаешь? Бизнес, нервы. Давай, не дури, открывай. Я ненадолго.
— Уходи, Виктор.
— Да что случилось-то?! — голос сына сорвался на крик. — Из-за денег, что ли? Так я ж говорил — не было тогда! Сейчас вот появились немного, я тебе привёз, кстати. В конверте. На лечение твоё.
Николай усмехнулся. Горько так, криво.
— Не надо мне твоих денег. Я сделал операцию.
— Как сделал? На что? — удивился Виктор.
— Дачу продал. И соседи помогли.
Тишина в домофоне. Слышно только, как ветер свистит там, на улице.
— Дачу? Пап, ты с ума сошёл? Зачем? Я же сказал — помогу позже! И вообще… при чём тут это? Я к тебе приехал, поздравить хочу!
— А я знаю про «Волгу», Витя, — тихо сказал Николай.
Снова пауза. Долгая.
— Какую «Волгу»? — голос сына дрогнул, стал ниже.
— Такую. ГАЗ-21. Которую ты коллекционеру продал за три с половиной миллиона. В тот самый месяц, когда я тебя о помощи просил. Когда у тебя «кризис» был.
— Пап, ну ты… ты не понимаешь, — забормотал Виктор, сбиваясь. — Это бизнес. Там сделка горела. Мне эти деньги нужны были, чтобы дыру в бюджете закрыть, иначе бы всё рухнуло! Я не мог их просто так выдернуть! Я хотел потом тебе отдать, честно!
— Уходи, — повторил Николай.
— Пап! Это просто машина! Железка! А я живой, у меня семья, ответственность! Ты что, из-за старой тачки сына прогонишь?
— Не из-за тачки, Витя. Не из-за тачки.
Николай посмотрел на своё отражение в зеркале в прихожей. Старый, седой мужик. Глаза теперь видят хорошо. Слишком хорошо.
— Ты, сынок, когда ту машину продал, ты не железо продал, — сказал Николай в трубку, чеканя каждое слово. — Ты удачу свою продал. И отца продал. В нагрузку. Так что нет у меня больше сына. Был, да весь вышел. Вместе с «Волгой» уехал.
— Пап, прекрати! Открой дверь, поговорим нормально! Я тебе денег дам, слышишь? Купим тебе дачу другую, лучше прежней! Пап!
Николай повесил трубку. Щёлкнул переключателем, выключая звук домофона.
В квартире стало тихо. Только часы на стене тикали: тик-так, тик-так.
Николай пошёл на кухню. Поставил чайник. Достал из шкафчика банку с вареньем, малиновым, последнюю, что с дачи привёз. Сел у стола.
Внизу, у подъезда, Виктор ещё долго стоял. Пинал снег дорогими ботинками, смотрел на тёмные окна третьего этажа. Пакеты с подарками оттягивали руки. Он не понимал. Искренне не понимал. Он же всё разрулил. Бизнес спас. Машину выгодно продал — она своё отработала. Отцу вон денег привёз. Ну да, с опозданием, но ведь привёз! Чего старику надо? Гордость свою тешит?
Виктор сплюнул в сугроб, бросил пакеты в багажник своего огромного джипа.
— Ну и ладно, — буркнул он. — Перебесишься — позвонишь.
Сев за руль, он рванул с места так, что снежная каша полетела во все стороны.
А Николай пил чай. Горячий, крепкий. Сладкий от варенья. На душе было пусто, но спокойно. Будто нарыв, который мучил годами, наконец-то вскрылся. Больно, конечно. Но теперь заживёт.
Он посмотрел на календарь. Тридцать первое декабря. Новый год. Новая жизнь. Без «Волги». Без дачи. Без иллюзий.
— Ничего, — сказал он сам себе вслух. — Проживём.
И впервые за долгое время он улыбнулся. Не сыну, не празднику, а просто так. Тому, что глаза видят пар от кружки. Тому, что он никому ничего не должен. Свободен.
За стеной у соседей бубнил телевизор, слышался смех. Жизнь продолжалась. И она, эта жизнь, была удивительной штукой. Порой жестокой, порой несправедливой, но всё-таки своей. Собственной. И никто её у него больше не отнимет.
