Дом стоял на высоком берегу, и с веранды открывался такой вид на Волгу, что у гостей захватывало дух. Река внизу текла широко и спокойно, баржи шли медленно, будто нехотя, а на том берегу зеленели заливные луга, и казалось, что там, за рекой, начинается совсем другая жизнь — вольная, легкая, не такая, как здесь.
Зинаида выходила на веранду рано, когда еще все спали. Садилась в старое плетеное кресло, кутала плечи в пуховый платок и смотрела на воду. В эти минуты она могла не думать ни о чем — ни о муже, ни о невестках, ни о том, что опять не хватило денег на лекарства для Лидии. Просто смотрела на реку и дышала.
Ей было шестьдесят. Возраст, когда уже не ждешь от жизни сюрпризов, когда все понятно наперед: завтра будет как вчера, и послезавтра тоже. Муж Петр проснется, спустится к завтраку, скажет, что каша пересолена или недосолена, потом уедет на свою базу — он держал несколько магазинов и автосервис, — а вечером вернется усталый и раздраженный.
Невестки будут молча ходить по дому, стараясь не попадаться ему на глаза. Жизнь.
Зинаида давно перестала думать о том, счастлива ли она. Какое там счастье, когда тебе шестьдесят и ты похоронила дочь. Настенька ушла из жизни много лет назад, еще когда сыновья были подростками. Об этом в доме не говорили, будто ее и не было никогда, будто не росла она здесь, не бегала по этим комнатам, не смеялась так звонко, что соседи оборачивались. Нет, не было. Петр запретил вспоминать, и Зинаида подчинилась — как подчинялась всегда, все много лет их брака.
Она уже не помнила, как это — говорить мужу «нет». Да и зачем? Он все равно сделает по-своему. Петр всегда знал лучше: как жить, как верить, как воспитывать детей. Он ходил в церковь каждое воскресенье, жертвовал на храм, кланялся батюшке и искренне считал себя праведником. А дома кричал на жену за остывший суп, на невесток — за любую мелочь, и каждый в этом доме привык ходить на цыпочках, лишь бы не разбудить его гнев.
Лидия появилась в их семье восемь лет назад , тихая, незаметная девочка с печальными глазами. Старший сын Игорь привез ее из города, сказал: «Это моя жена», — и Зинаида приняла, как принимала все. Лидия была некрасива: длинный нос, узкие губы, волосы какого-то неопределенного цвета, но она так смотрела на Игоря, с такой преданностью и надеждой, что Зинаиде стало ее жалко.
Надежды не оправдались. Игорь быстро охладел к жене, уехал в Москву на хорошую должность, а Лидию оставил здесь, при родителях. Сына Мишеньку забрал с собой и отдал в какую-то дорогую школу с проживанием.
Лидия плакала, просила оставить ребенка, но Игорь сказал: «Так будет лучше для него», — и разговор был окончен. Теперь Лидия видела сына раз в несколько месяцев, когда его привозили на каникулы. Мальчик за эти годы отдалился ото всех, стал формально вежливым, отстраненным, как маленький иностранец в собственной семье.
У Игоря в Москве была женщина, об этом знали все, но вслух не говорили. Петр считал, что мужчине позволено многое, а Зинаида просто молчала.
***
Вторая же невестка Марина была совсем другой. Младшего сына Лидии — Дениса -судьба обделила с самого рождения.
Три года назад он женился на Марине красавице. Она была высокая, статная, с густыми темными волосами и пронзительным взглядом. Петр ее сам подыскал для сына , и сам же договорился с ее родителями.
Денис отцу возражать и не думал, он вообще никогда ему не возражал.
Денис родился с болезнью, которая не давала ему нормально ходить и двигаться. Одна нога короче, одна рука плохо слушается, а речь иногда становится невнятной, особенно когда он волнуется.
В детстве врачи говорили, что он и десяти лет не проживет, но он прожил. Когда ему исполнилось двадцать девять, Петр решил, что пора женить… для продолжения рода, так сказать, для помощи по дому, для того, чтобы все было «как у людей».
Марина согласилась на брак. В ее семье было много детей и мало денег, и родители решили, что дочери повезло попасть в богатый дом, где будет обеспеченная старость.
Что ее ждет муж-инвалид и свекор-деспот, никто не подумал. А Марина была слишком молода, чтобы понимать, во что ввязывается.
Теперь-то она понимала.
Зинаида видела, как гаснут у невестки глаза, как она каждый день умирает в этом доме, где ее красота никому не нужна, а молодость уходит впустую. Денис любил ее по-своему — неуклюже, молчаливо, — но что толку от такой любви, когда Марина мечтала совсем о другом?
Зинаида знала, что невестка по вечерам уходит из дома. Куда — не спрашивала. Не ее дело. Пусть хоть так найдет свой глоток воздуха в этой душной жизни.
***
В то июльское утро Зинаида сидела на веранде и смотрела на реку, когда во двор въехала чужая машина. За рулем был мужчина лет пятидесяти, рядом сидел мальчик — худенький, большеглазый, лет десяти или около того.
Проезжие. У них часто останавливались на ночлег те, кто ехал по делам в соседние города. Петр сдавал комнаты на втором этаже — даже не ради денег, а так, для порядка. Ему нравилось принимать гостей, расспрашивать про дела, чувствовать себя хозяином.
Зинаида встала и пошла готовить завтрак.
***
Проезжего звали Виктор. Он оказался разговорчивым, за ужином рассказал, что едет смотреть какие-то делянки с садами, что у него небольшой бизнес в городе, что жена умерла давно, а детей бог не дал.
— А мальчишка? — спросил Петр, кивая на ребенка, который сидел в углу и ел молча, не поднимая глаз.
— Приемыш, — ответил Виктор и улыбнулся такой улыбкой, которая должна была означать благородство и доброту. — Взял сироту вот, воспитываю. Христианский долг, так сказать.
Петр одобрительно кивнул. Он любил такие истории, про долг, про праведность, про то, как порядочные люди помогают несчастным.
В его картине мира все было просто: есть правильные люди и неправильные, верные богу и грешники. Сам он, разумеется, относился к первым.
После ужина все вышли во двор. Вечер был теплый, душный, пахло скошенным сеном с соседнего луга. Из-за реки тянуло свежестью, и Зинаида села на скамейку у крыльца, прикрыв глаза. Рядом примостилась Лидия, она последнее время совсем сдала, похудела, под глазами залегли темноватые круги.
Марина же стояла у забора, смотрела куда-то вдаль, и лицо у нее было такое, будто она уже не здесь, а где-то далеко, совсем в другом месте.
Виктор закурил и начал рассказывать.
История поначалу показалась обычной для этих мест, про любовь, про грех, про то, как бывает, когда сердце требует одного, а долг — другого. Зинаида слушала вполуха, она знала сотни таких историй. Жена ушла к соседу, муж узнал, был скандал, кто-то умер или уехал навсегда.
Но эта история оказалась не простой.
Виктор рассказывал про женщину по имени Ольга. Молодую, красивую, которая жила по соседству с ним много лет назад. Ее выдали замуж за тихого парня, а потом мужа забрали в армию, на Кавказ, и она осталась одна. Виктор помогал ей по-соседски, то забор починить, то крышу подлатать, и постепенно, незаметно для себя, они стали близки.
— Грех, конечно, — говорил он, и в голосе звучало что-то похожее на раскаяние, но не совсем. — Молодость, глупость. А человек слабое создание.
Муж вернулся. Контуженный, больной, с трясущимися руками, опустошенный. Война его сломала. Виктор тогда решил, что пора заканчивать эту историю, что надо жить правильно, по — христиански.
— Я ей все объяснил, — рассказывал он. — Что у нее муж, что это все грех великий, что надо покаяться и начать жить честно. А она не слушала. Упрямая была. Говорила, люблю тебя, не могу без тебя. Женская глупость, одним словом.
Зинаида открыла глаза и посмотрела на рассказчика. Отчего то у нее было стойкое ощущение, что этот человек либо говорит неправду, либо многое недоговаривает.
В итоге Ольга призналась мужу сама. Сказала, что не может с ним жить, что любит другого. Муж ее избил сильно, жестоко, как никогда раньше. Потом пришел к Виктору, и они поговорили «по-мужски». А потом пожали руки, выпили и решили, что дело замято.
— А она все не унималась, — продолжал Виктор. — Приходила ко мне, плакалась, просила не бросать. Я ее гнал. Говорил: иди к мужу, живи честно. Не слушала, ведь.
***
А потом муж умер, в крови нашли следы отравления. Ольгу обвинили, судили, отправили в колонию. Там она заболела и через два года умерла.
— Мальчишка ее этот, — Виктор кивнул в сторону ребенка, который сидел на траве и смотрел в небо. — Я его взял. Все-таки христианин, надо помогать сиротам.
Петр крякнул одобрительно.
— Правильно сделал. А баба сама виновата, нечего было мужу изменять. Баба должна знать свое место.
Зинаида молчала. Она смотрела на мальчонку… худенького, тихого, с глазами взрослого уставшего человека, и читалось в них нечто такое, чего никак не должно быть у ребенка.
— А вы уверены, что она виновата? — раздался вдруг голос.
Все обернулись. На веранду вышла Тамара, двоюродная сестра Зинаиды, которая приехала погостить накануне. Тамара всю жизнь проработала учительницей в сельской школе. Она умела задавать вопросы так, что людям становилось неуютно.
— Что значит, уверен? — брови у Виктора поползли вверх. — Суд же разобрался. Признали виновной.
— Суд разбирался с женщиной, которую бросил любовник и избил муж, — покачала головой Тамара. — Удобная виновница, да. А мужа не обследовали на предмет душевной болезни?
— Тамара! — прикрикнул Петр. — Не твое это дело суды судить. Женщина, знай свое место.
Тамара посмотрела на него спокойно, но промолчала. Зинаида знала этот ее взгляд, он означал: «Я свое сказала, а ты думай что хочешь».
Виктор заторопился укладываться спать. Сказал, что устал с дороги, что рано выезжать. Мальчик послушно встал и пошел за ним, даже не попрощавшись.
***
Двор опустел. Петр ушел в дом читать перед сном, он каждый вечер читал священные книги и считал это достаточным для спасения души. Лидия и Марина остались на скамейке.
Зинаида хотела уйти, но что-то ее остановило. Она села в тени, там, где ее было не видно, и стала слушать.
***
— Страшная история, — сказала Лидия тихо. — Бедная женщина.
Марина усмехнулась.
— Бедная? Она хоть сколько -то в счастье пожила. Хоть любила кого-то. А мы?
Лидия не ответила.
— Я иногда думаю, — продолжала Марина, — зачем я здесь? Для чего я живу? Денис меня не замечает. Для него я сиделка, кухарка, приживалка. Свекор смотрит как на купленную вещь. Ты то хоть сына родила, хоть какой-то смысл в твоей жизни. А я?
— Смысла и у меня нет теперь, — ответила Лидия. — Мишу у меня забрали. Игорь в Москве с другой женщиной живет, а я тут сижу, таблетки глотаю, жду непонятно чего. Знаешь, а я ведь порядочная всегда была. Не гуляла, как ты.
Марина повернулась к ней.
— Ты знаешь что ли?
— Все знают. Думаешь, в поселке что-то скроешь? Глаза есть у людей.
Марина помолчала, потом сказала:
— И что? Осуждаешь?
— Не-а. Завидую.
Это было так неожиданно, что обе замолчали. Где-то за рекой играла музыка — наверное, на том берегу. Доносились обрывки какой-то песни, веселой и бессмысленной.
— Я была порядочная, — повторила Лидия. — Всю жизнь. И что получила взамен? Муж меня бросил, сына отнял, я здесь одна, как собака. Никому моя честность не нужна. А ты хоть живешь полной жизнью.
— Да и это не жизнь, — Марина поправила волосы. — Это как воровство. Крадешь минуты у чужой жизни, потому что своей нет.
Она встала, подошла к забору. Посмотрела на ту сторону реки, где мерцали огоньки.
— Я иногда думаю, — сказала она, не оборачиваясь. — Что, если бы я могла отсюда уйти? Просто взять и уехать. Хотя бы на тот берег. Там ведь тоже живут люди. Может, там по-другому все будет.
— И что тебя держит?
— Не знаю. Страх, наверное. Привычка. И потом — куда я пойду? Денег нет, профессии нет, ничего нет, — женщина поджала губы.
— Деньги можно заработать, -Лидия взглянула ей в глаза. — Профессии научиться, а молодость… ее уже точно не вернешь.
Марина обернулась и посмотрела на нее изучающим взглядом.
— Почему же ты сама не уезжаешь?
Лидия пожала плечами.
— Потому что трусиха. И потому что надеюсь, вдруг Игорь вернется, вдруг Мишу сне отдадут. Дурацкая надежда, сама понимаю. Но без нее совсем никак.
Они помолчали. Луна поднялась выше, стала ярче, и тени от деревьев легли на двор длинными полосами.
— Я иногда думаю, — сказала вдруг Марина тихонечко, почти шепотом, — Что если бы их не стало. Дениса. Свекра. Просто не стало бы — и все?
Лидия вздрогнула.
— Не говори так. Грех это.
— А жить так не грех? — Марина резко повернулась к ней, и в глазах ее блеснуло что-то темное. — Заживо гнить не грех? Каждый день просыпаться и думать, зачем я живу — не грех?
— Все равно не говори так. Бог все слышит.
— Пускай слышит. Мне уже все равно.
Зинаида сидела в тени и чувствовала, как колотится сердце. Она знала это состояние, когда человек доходит до края и ему уже нечего терять.
Она видела такое в глазах дочери перед тем, как случилось непоправимое. Но тогда она промолчала, побоялась вмешаться, побоялась мужа. И не простила себе этого до сих пор.
Невестки разошлись спать. Зинаида осталась одна. Она просидела во дворе до рассвета, думая о своей жизни, о дочери, о том, что было бы, если бы она хоть раз нашла в себе силы сказать «нет».
Под утро она услышала шаги, и на веранду вышла Тамара.
— Не спишь? — спросила она.
— Не спится.
Тамара села рядом. От нее пахло мятой, она любила заваривать чай из трав перед сном.
— Я мальчика того видела, — сказала Тамара. — Ночью. Сидел во дворе, смотрел на небо тоже не спал.
— И что?
— Разговорились мы. Он сказал, что не почти не помнит свою мать, и что она ему часто снится. А потом вдруг достал из кармана письмо, совсем мятое, затертое. Сказал, что мамино. И что он вытащил его у Виктора тайком, и что тот читать ему письмо не разрешает, говорит, надо вырасти сначала. И парень жутко боится ослушаться Виктора.
Зинаида молчала.
— Страшное дело, — продолжала Тамара. — Ребенок растет с человеком, который погубил его мать. И не знает об этом.
— Почему ты думаешь, что это он погубил?
Тамара повернулась к ней.
— А ты еще не поняла? Этот Виктор, настоящий трус. Он соблазнил молодую женщину, а когда запахло жареным, сбежал. Бросил ее одну расхлебывать.
— Но она все-таки виновата, — неуверенно сказала Зинаида. — Мужу изменила.
— Изменила — да. Но убила же? Вот в этом вопрос.
Они помолчали. Небо на востоке начинало светлеть, и первые птицы запели в саду.
— Знаешь, — сказала Тамара, — я тоже была замужем. Давно. Меня выдали за хорошего человека из хорошей семьи. Только я его не любила. Пыталась полюбить, но не смогла. И я ушла. Родители меня прокляли, соседи осудили, вся жизнь наперекосяк пошла. Но я хотя бы не обманывала ни его, ни себя.
— И как же ты жила потом?
— Да по-разному. Одна. Работала, детей чужих учила. Счастья особого не было, но и вранья — тоже. А эта Ольга — она ведь тоже хотела честности. Сказала мужу правду, не стала врать. И ее за это наказали. Не за измену, а за честность.
Зинаида смотрела на реку. Туман поднимался над водой, и казалось, что там, внизу, другой мир — призрачный, нездешний.
***
Утром случилось неожиданное.
Тамара каким -то образом уговорила парня прочесть письмо и сейчас шла вместе с ним к машине Виктора. У мальчика было заплаканное лицо.
Она посмотрела на парня.
— Можно прочитать еще раз вслух?
Он кивнул. Молча так, серьезно.
Виктор побледнел.
— Отдай. Это не твое дело.
— Это его дело, — сказала Тамара. — А он разрешил.
И она начала читать вслух.
«Сынок мой, любимый мой мальчик. Когда ты это прочтешь, меня уже не будет. Я хочу, чтобы ты знал правду, потому что все вокруг будут говорить тебе врать.
Я не убивала твоего отца.
Я виновата в другом. В том, что полюбила не того человека. В том, что не смогла полюбить того, за кого меня выдали. В том, что была слабой и глупой.
Твой отец ушел сам. Он оставил записку. Но ее не нашли. Или не захотели найти.
Виктор был там в тот вечер. Он сам мне сказал перед судом — пришел в камеру, плакал, просил прощения. Сказал, что видел записку, но побоялся признаться. Побоялся, что и его обвинят в чем -нибудь. На суде он промолчал.
Я не виню его. Он испугался. Все люди боятся.
Прости меня за то, что не смогу быть рядом. Прости за то, что оставляю тебя одного. Я так хотела увидеть, каким ты вырастешь. Хотела вести тебя в школу. Хотела печь тебе пироги на день рождения. Хотела обнимать тебя, когда тебе больно.
Ничего этого не будет.
Но я буду любить тебя всегда. Даже оттуда, где нет ни боли, ни страха, ни несправедливых судей.
Живи, сынок. Будь счастлив. И помни, что твоя мама любила тебя больше жизни».
Тамара замолчала.
Виктор стоял белый как полотно. Губы у него тряслись.
— Это ложь, бред умирающей. Она была не в себе.
— Записка была? — спросила Тамара.
— Какая записка? Не было никакой записки!
Но голос его дрожал, и все это слышали.
На крыльцо вышел Петр.
— Что тут происходит?
Тамара показала ему письмо.
— Эта женщина, возможно, была невиновна. Ее муж покончил с собой- такое бывает, а ее осудили, потому что нужен был виноватый.
— Суд решил, значит, виновата, — отрезал Петр. — Нечего прошлое ворошить.
И тогда заговорила Зинаида.
Она сама не знала, откуда взялись силы, откуда пришли слова. Сорок лет молчания, сорок лет страха, сорок лет покорности — и вдруг все это прорвалось, как река прорывает плотину.
— А может, как раз надо ворошить, — резко сказала она.
Все замерли. Невестки смотрели на нее во все глаза. Тамара с удивлением и какой-то затаенной гордостью. Петр — с бешенством.
— Ты что несешь?
— Правду.
Зинаида шагнула к нему.
— Сорок лет я молчу. Смотрю, как ты нашу дочь в могилу свел своей правильностью. Смотрю, как Лидия здесь сохнет без мужа и сына. Смотрю, как Марину заживо хороним. И все молчу, потому что «не моего ума дело».
— Замолчи!
— Не замолчу. Хватит молчать. Настенька ведь тоже просила — отпусти, папа, дай пожить по-своему. А ты что? «Баба должна знать свое место». И где она теперь? На кладбище. А ты в церковь ходишь, свечки ставишь и думаешь, что бог тебя простит.
Петр шагнул к ней, и на секунду показалось, что вот -вот и он ударит. Но что-то в глазах жены его остановило. Сегодня Зинаида смотрела на него без страха.
— Не бог тебя должен простить, — сказала она. — А Настенька, а она не простит, что не позволил ей выйти за любимого, и я не прощу. И эта женщина, мать мальчика, не простит. Потому что вы все, мужики праведные, одинаковые. Грешите — и прощаете сами себя. А женщин судите без пощады.
Она повернулась и пошла в дом.
***
Виктор уехал, а мальчик остался, он сидел на ступеньках и смотрел на березы взрослыми глазами.
Зинаида весь день пролежала в постели. Не от болезни, скорее от опустошения.
Петр не разговаривал с ней. Ходил по дому мрачный, натыкался на мебель, рычал на невесток. Вечером ушел в церковь и пробыл там до ночи.
А Зинаида лежала и думала о дочери. О том, как Настенька пришла к ней перед тем самым днем и сказала: «Мама, я больше не могу. Помоги мне уехать». И Зинаида ответила: «Потерпи, доченька. Папа знает лучше, что для тебя хорошо». Потерпи. Какое страшное слово.
Настенька не вытерпела.
И теперь, столько лет спустя, Зинаида наконец поняла, что дочь просила ее не о деньгах, не о помощи с переездом. Она просила мать встать на ее сторону. Хоть раз в жизни сказать «нет» отцу. Но мать не сказала.
Слезы текли по щекам, и Зинаида не вытирала их. Пусть текут. Может, хоть так станет легче.
Часть шестая
Прошло несколько месяцев. Зинаида оформила на мальчиком опеку.
Лидия уехала внезапно. Однажды утром просто вышла из дома с маленьким чемоданом и сказала:
— Я больше здесь не живу.
Петр орал, топал ногами, грозил проклятием и божьей карой. А она смотрела на него спокойно и даже как будто с жалостью.
— Прощайте, — сказала она. — Мишу я заберу, буду судиться, если нужно.
Позже Зинаида узнала, что новая женщина Игоря поставила условие: или я, или ребенок. Игорь выбрал. Так Миша вернулся к матери, но не потому, что отец раскаялся, а потому, что стал неудобен.
Потом выяснилось, что Лидия устроилась в городе, работала в каком-то фонде, помогала детям из трудных семей. Снимала маленькую комнату, получала копейки, но говорили, что выглядит она лучше, чем за все эти годы. Ожила будто.
Марина осталась, но и она изменилась.
Зинаида видела, как невестка каждый день уходит куда-то с тетрадкой. Оказалось — записалась на какие-то курсы, учится. Денис не возражал, ему вообще было все равно. А Марина копила деньги — понемногу, по копеечке — и смотрела на тот берег, где мерцали огоньки чужой жизни.
— Уедешь? — спросила ее как-то Зинаида.
Марина помолчала.
— Может быть. Когда буду готова.
— Денис как же?
— А что Денис? Он и не заметит. Ему голуби важнее, чем я.
Зинаида хотела возразить, но не стала. Это была правда.
Сама она тоже изменилась. Не сразу, постепенно. После того разговора она перестала бояться мужа. Не перестала его слушаться, привычка въелась слишком глубоко, — но страх ушел. А без страха жить оказалось легче.
Петр постарел. После отъезда Лидии, после слов жены, после всего, он как будто сдулся. Дом опустел, и властвовать стало не над кем. Ходил сгорбившись, разговаривал мало, в церковь теперь ходил каждый день, не только по воскресеньям. Молился долго, истово, и иногда Зинаида слышала ночью, как он плачет. О чем — не спрашивала.
Может, о дочери. Может, о себе. Может, обо всей этой жизни, которая прошла.
Зинаида болела. Сердце сдавало, ноги отекали, давление скакало. Но странное дело — болеть оказалось не так страшно, как она думала. Когда ты сказал наконец то, что должен был сказать, когда снял с души камень, который носил столько лет, — даже болезнь переносится легче.
Она выходила на веранду по утрам, садилась в свое плетеное кресло и смотрела на реку. Туман поднимался над водой, а на том берегу зеленели луга. Там была другая жизнь — вольная, легкая. Зинаида уже не надеялась туда попасть. Но ей нравилось знать, что эта другая жизнь существует. И возможно теперь уже «их» мальчику посчастливится в ней пожить.
