– Уходите! Уходите оба!
Галина Петровна стояла в дверях, и лицо её перекосило так, что Ольга на секунду испугалась.
– Мне такие дети не нужны! Вы меня ещё вспомните! Вы ещё приползёте на коленях!
Сергей не обернулся. Ольга тоже.
Они спускались по лестнице, и у Ольги тряслись колени. Руки ледяные. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Она вцепилась в перила и старалась дышать. Просто дышать.
Три года они отдавали Галине Петровне деньги. Сто двадцать тысяч на «сгоревший вклад». Восемьдесят на кредит. Тридцать пять – вчера. А сегодня узнали правду про отца Сергея. Ту самую правду, которая всё меняет.
Ольга оглянулась через плечо. В окне третьего этажа маячила фигура свекрови. Неподвижная. Какая-то зловещая.
Должно быть легче. Почему не легче?
Пять лет назад всё было иначе.
Галина Петровна пришла к ним с конвертом. Торжественно так пришла, в новом костюме, с причёской, как будто на свидание собралась.
– Дети мои, я хочу вам помочь. Вот, держите. На новую кухню. Пусть у вас всё будет красивое и современное.
Ольга тогда растерялась. Сто пятьдесят тысяч рублей. Для них это были огромные деньги.
– Галина Петровна, спасибо, конечно, но это слишком.
– Глупости, Олечка. Вы мне как родные. Даже роднее. У меня же больше никого нет, кроме вас. Возьмите, не стесняйтесь.
Сергей обнял мать и расплылся в улыбке. Он был счастлив.
А Ольга не могла избавиться от ощущения, что они только что подписали какой-то невидимый договор. Конверт в руке был тяжёлым. И почему-то неприятным на ощупь.
Через полгода Галина Петровна позвонила в слезах.
– Серёженька, у меня беда. Я помогла подруге деньгами, а она меня обманула. Теперь мне срочно нужно вернуть долг, иначе меня в суд подадут.
Сергей, конечно, одолжил. Только вместо ста пятидесяти пришлось отдать двести двадцать. Потому что проценты. И штрафы. И ещё какие-то непонятные комиссии.
Ольга тогда промолчала. Но внутри уже зародилось сомнение. Маленькое, колючее, неприятное.
Три года назад умерла тётя Вера.
Мамина сестра, у которой Ольга провела всё своё детство. Квартиру она оставила племяннице. Трёхкомнатную, в самом центре Екатеринбурга, с высокими потолками и старинными дверями.
Ольга не могла туда зайти. Каждый раз, подходя к подъезду, она останавливалась и разворачивалась обратно. Слишком больно было. Тётя Вера была для неё больше чем родная мать. Она учила её вышивать, готовить, читать стихи. Она никогда не кричала, не ругалась, не требовала.
Просто любила. Тихо и надёжно.
И вот теперь её нет.
Галина Петровна узнала о наследстве на третий день после похорон. И сразу же включила свой режим спасателя.
– Олечка, милая, я понимаю, как тебе тяжело. Но жизнь продолжается. Эту квартиру надо продать. Деньги вложить в какое-нибудь дело.
Ольга молчала.
Но Галина Петровна не унималась. Она приходила каждый день. Звонила по десять раз. Приносила вырезки из газет про успешных предпринимателей.
– Оля, ты что, не понимаешь? Это же шанс! Сколько таких возможностей в жизни бывает? Один раз! А ты сидишь и плачешь. Слёзы ничего не вернут.
Однажды она пришла с риелтором. Без предупреждения. Просто привела незнакомого человека в квартиру тёти Веры и стала показывать комнаты, как будто это её собственность.
– Вот смотрите, какие потолки. Три метра двадцать. И лепнина оригинальная. Тут можно будет отличную цену выставить.
Ольга стояла в коридоре, и её начало трясти. Руки задрожали. Горло сдавило, во рту пересохло. Она вцепилась ногтями в ладони – только бы не заорать прямо сейчас, при этом чужом риелторе, который расхаживает по тётиной квартире в грязных ботинках и что-то записывает в блокнот.
Сергей вывел мать из квартиры. Первый и последний раз он на неё прикрикнул.
– Мама, хватит! Это не твоё дело!
Галина Петровна заплакала. Она всегда плакала, когда её ловили на чём-то неприглядном.
– Я же хочу вам добра. А вы меня как врага воспринимаете. Неблагодарные.
– Серёж, твоя мама опять звонила.
Он вышел из спальни с банкой кофе в руке, и Ольга увидела, как у него дёрнулся угол рта.
– Опять?
– Деньги. Снова. Только теперь уже тридцать пять тысяч. Срочно. Иначе кредитная история испортится.
Сергей поставил банку на стол. Медленно.
– Ольг, подожди, я сейчас ей перезвоню.
– Не надо разбираться, Серёжа. Надо деньги отдать. Опять. Как полгода назад, как год назад, как всегда. Ты понимаешь, что у нас больше нифига не осталось? Вообще ничего. Мы копили на машину три года. Три года я ходила пешком зимой до работы, потому что хотела себе нормальный автомобиль. А теперь мы снова на нуле. И всё из-за твоей чудесной матушки.
Он молчал.
– Сергей, ты меня слышишь вообще?
– Слышу.
– И что ты мне скажешь?
– Я не знаю, Оль. Честно. Не знаю.
Ольга села на диван и закрыла лицо руками. Хотелось выть. Или разбить что-нибудь.
Или просто уснуть и проснуться в другой жизни.
– Знаешь, что самое страшное? – Ольга подняла голову и посмотрела на мужа. – То, что ты не можешь ей сказать нет. Ни разу. Ты всё время оправдываешься передо мной, говоришь, что это в последний раз, что она правда нуждается. А я как дура верю. Каждый раз верю. И каждый раз остаюсь без денег, без планов, без будущего.
– Оль, это несправедливо.
– Несправедливо? Серёжа, ты издеваешься? Я тебе сейчас про справедливость расскажу. В прошлом году мы отложили сто двадцать тысяч. Помнишь? Это я экономила на всём, ходила в старых сапогах, не покупала себе ничего нормального. А потом твоя мама приходит и говорит, что у неё сгорел вклад. И мы ей отдаём восемьдесят тысяч. Восемьдесят! И знаешь, что самое смешное? Через месяц я случайно вижу у неё на столе выписку из банка. Никакой вклад не сгорал. Она просто решила сделать ремонт в ванной.
Ольга сжала кулаки так, что ногти впились в кожу.
– Восемьдесят тысяч. На ремонт ванной. Чёрт.
Сергей побледнел.
– Откуда ты знаешь?
– Оттуда, что я не слепая. И не глухая. И не идиотка, хотя иногда мне кажется, что я именно идиотка, раз столько лет терплю этот цирк.
Он подошёл. Сел рядом.
– Оль, давай не будем сейчас ссориться. Пожалуйста.
– А давай поссоримся. Потому что я больше не могу молчать. Я задыхаюсь от этого молчания, понимаешь?
Она встала и прошлась по комнате.
Нужно двигаться. Иначе взорвётся.
– Серёж, я люблю тебя. Правда. Но твоя мать меня убивает. Медленно и методично. Она высасывает из нас все силы, все деньги, всю радость. И ты ей в этом помогаешь.
– Я просто не могу бросить её.
– Бросить? Ты серьёзно думаешь, что я прошу тебя бросить собственную мать? Я прошу тебя просто сказать ей нет. Один раз. Хоть раз в жизни.
Он смотрел в пол и молчал.
А Ольга чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Окончательно.
Ольга сидела на кухне и смотрела в телефон. Она набрала номер Марка уже в третий раз, но так и не решалась нажать на кнопку вызова.
Марк. Старший брат Сергея. Тот самый, о котором в семье не принято было говорить. Он уехал из Екатеринбурга пятнадцать лет назад и с тех пор не появлялся.
Сергей как-то обмолвился, что у них с матерью был жуткий скандал. Но подробности не рассказывал.
Ольга нажала на кнопку.
Гудки. Один. Второй. Третий.
– Алло?
Голос незнакомый. Низкий, немного хрипловатый.
– Марк? Это Ольга. Жена Сергея.
Пауза.
– Ольга. Привет. Что-то случилось?
Холод телефона в руке. Скрип стула под ней. Стук собственного сердца в ушах.
– Да. То есть нет. То есть я не знаю, как объяснить. Марк, мне нужно с тобой поговорить. О твоей матери.
Он молчал так долго, что Ольга подумала, что связь прервалась.
– Хорошо. Говори.
И Ольга рассказала. Обо всём. О деньгах. О кухне. О наследстве. О бесконечных кризисах и слезах. О том, как она устала и больше не может.
Марк слушал молча. А когда она замолчала, вздохнул так тяжело, что ей стало не по себе.
– Ольга, мне очень жаль. Но я не удивлён. Совсем. Она и с нашим отцом так же поступала.
– С отцом?
– Да. Она его уничтожила. Медленно и планомерно. Он работал на трёх работах, чтобы покрывать её долги. Потом у него случился приступ. Врачи сказали, что на нервной почве. Сердце не выдержало. Ему было сорок восемь. Сорок восемь, Ольга. А она до сих пор считает, что он сам виноват.
Ольга слушала и не верила.
Господи. Неужели это правда? Неужели столько лет рядом жил такой человек, и никто ничего не видел?
– Но почему Сергей ничего не знает?
– Потому что он был маленький. Ему тогда восемь лет было. Я ему ничего не рассказывал. Думал, пусть у него хоть нормальные воспоминания о матери останутся. Я же старший, я всё помню. Как она устраивала истерики. Как заставляла папу брать кредиты. Как обвиняла его в том, что он плохой отец. А потом он умер. И она ещё три года выплачивала его долги, рыдая и причитая, какая она несчастная вдова. Вот только эти долги были её, а не его.
Ольга закрыла глаза.
Что мне делать? Что мне делать со всей этой информацией?
– Марк, что мне делать?
– Уходи. Забирай Сергея и уходи. Иначе она вас сожрёт. Обоих.
– Я не могу просто взять и уйти.
– И поэтому она имеет право вас разорять? Ольга, ты послушай меня. Она больна. Я не шучу. Она патологически не может жить без контроля над другими людьми. Ей нужно, чтобы кто-то зависел от неё. Сначала это был папа. Потом я. Но я сбежал. А теперь вы. И она не остановится. Никогда.
Ольга и Сергей ехали к Галине Петровне молча.
По дороге заехали в магазин. За хлебом. Не то чтобы он был им нужен, просто надо было оттянуть момент. Хоть на десять минут.
У входа стояла баба Валя. Соседка Галины Петровны. Полная, в потёртом пуховике, с авоськой в руке.
– Олечка, Серёженька! Как я рада!
Она схватила Ольгу за рукав.
– Слышала, вы к Галине Петровне? Правильно. Она совсем одна осталась, бедная. Хотя…
Баба Валя понизила голос и оглянулась, будто кто-то мог подслушивать.
– Не хочу сплетничать, но Марк-то ваш не зря уехал. Я помню, как ваш отец, царствие небесное, перед самой смертью полночи по двору ходил. Бледный весь. Курил одну за другой. Говорил мне: «Валя, не могу больше. Она меня доканает». Я тогда не поняла. А через неделю его не стало. Так жалко было. Хороший мужик был.
Она вздохнула и поправила авоську.
– Ну ладно, бегу я. Вы там её не обижайте. Она всё-таки старенькая уже.
Баба Валя ушла, а Ольга стояла как вкопанная.
Живой свидетель. Всё правда. Всё, что говорил Марк, правда.
Сергей смотрел перед собой. Лицо каменное. Челюсть сжата так, что скулы ходуном ходили.
– Поехали, – сказал он глухо. – Закончим это.
Галина Петровна встретила их в халате. Она явно не ожидала визита.
– Серёженька, Олечка, что случилось?
Сергей прошёл в комнату. Сел на диван.
Ольга осталась стоять.
– Мама, нам надо поговорить.
– О чём, сынок?
– О папе.
Галина Петровна замерла.
– О каком папе?
– О моём папе. О том, как ты его убила.
Она побледнела.
– Что ты несёшь? Кто тебе эту чушь в голову вбил?
– Марк. Он мне всё рассказал. Про долги. Про кредиты. Про то, как ты заставляла его работать до изнеможения. Про то, что его смерть на твоей совести.
– Марк? Этот предатель? Он всегда был лжецом. Он просто завидовал нам с папой.
– Перестань, мама. Хватит. Я уже не маленький мальчик. Я всё понял. И знаешь, что самое ужасное? То, что ты с нами делаешь то же самое. Точь-в-точь. Те же самые схемы. Те же самые слёзы.
Галина Петровна заплакала. Так, как она умела. Громко, с всхлипываниями, с дрожащими губами.
В воздухе запахло её духами. Тяжёлыми, приторными. От них всегда мутило.
– Как ты можешь так со мной разговаривать? Я твоя мать. Я тебя родила. Я всю жизнь тебе отдала.
Ольга не выдержала. Она шагнула вперёд.
– Галина Петровна, прекратите! Хватит уже этого театра! Вы не жертва. Вы хищник. Вы сознательно разрушаете жизни своих близких. Вы уничтожили мужа. Выгнали старшего сына. И теперь пытаетесь уничтожить нас. Но мы больше не позволим.
Галина Петровна перестала плакать. Она выпрямилась и посмотрела на Ольгу с такой ненавистью, что у той мурашки побежали по коже.
– Ах вот как. Значит, это ты его настроила против меня. Я так и знала. С самого начала знала, что ты разлучница.
– Я не разлучница. Я просто хочу нормальной жизни. Без ваших бесконечных выкрутасов.
– Выкрутасов? Я в беде была. Я просила помощи. А вы, неблагодарные, теперь обвиняете меня во всех грехах.
Сергей встал и подошёл к матери. Он смотрел на неё так, как будто видел впервые.
– Мама, ты правда не понимаешь, что ты делаешь?
– Я ничего не делаю. Это вы меня обижаете. Вы бросаете меня в старости. Одну. Больную.
– Ты не больная. Ты просто привыкла жить за чужой счёт. И когда кто-то пытается тебе отказать, ты включаешь истерику. Но со мной это больше не работает.
Он развернулся и пошёл к двери.
Ольга пошла за ним.
Они ехали домой молча.
Сергей вёл машину медленно. Ольга смотрела в окно и ничего не видела.
Внутри была пустота. Огромная, выжженная, болезненная.
Господи, мы же всё правильно сделали. Правильно же? Тогда почему так больно, будто кто-то выгреб внутренности ржавой ложкой?
Сергей остановил машину возле их дома и выключил двигатель. Они сидели в тишине. Долго.
– Оль, ты не жалеешь?
– О чём?
– О том, что связалась со мной. С моей семьёй.
Ольга повернулась к нему. Он смотрел прямо перед собой, и по его щеке медленно ползла слеза.
– Нет, Серёж. Не жалею. Жалею только о том, что мы не сделали это раньше.
Ольга вдруг остановилась.
– Серёж, а давай поедем к тёте Вере. К её квартире.
– Зачем?
– Хочу посмотреть. Просто так. Может, уже смогу зайти внутрь.
Он кивнул.
Они поехали через весь город. Припарковались у старого дома с облупившейся штукатуркой. Поднялись на четвёртый этаж.
Ольга достала ключ и открыла дверь.
Квартира встретила их тишиной и запахом старых книг. Ольга прошла в гостиную и села на потёртый диван. Тот самый, на котором когда-то читала стихи тёте Вере.
– Знаешь, Серёж, а здесь неплохо. Светло. Просторно.
– Хочешь сюда переехать?
– Не знаю. Может быть. Или продадим. Или сдадим. Главное, что это моё. Наше. И никто не может нам указывать, что с этим делать.
Сергей сел рядом и взял её за руку.
– Прости меня, Оль. За всё.
– За что?
– За то, что не защитил тебя. От матери. От этого кошмара. Я был трусом.
– Ты не был трусом. Ты просто любил её. Это нормально.
– Любил. Прошедшее время.
Они сидели так долго. Может, час. Может, больше.
А потом встали. Ольга взяла с подоконника старую фарфоровую статуэтку – балерину, которую когда-то подарила тёте Вере на день рождения. Завернула в шарф. Сунула в сумку.
– Домой? – спросил Сергей.
– Домой.
На улице был октябрь. Мокрый асфальт, жёлтые листья. Холодный воздух резал лёгкие.
Ольга сжала руку мужа. Сильно. Он сжал в ответ.
И они поехали домой.
