Шесть ноль-ноль.
Виктор Петрович открыл глаза. Без будильника. Привычка.
Холодный душ. Овсянка на воде без соли. Сорок минут на эллипсоиде.
Всё по расписанию. Как каждый день последние пять лет.
Два развода научили: порядок в доме — порядок в голове. Хаос не пропускать. Ни в каком виде.
Его квартира была как выставочный зал. Лофт. Стекло. Металл. Ничего лишнего.
Ни одной фотографии. Ни одной безделушки. Чисто. Пусто. Правильно.
Работа. Спортзал. Дом. Работа. Спортзал. Дом.
Пятьдесят семь лет. Генеральный директор логистической компании. Достойная зарплата. Квартира в центре.
И абсолютное одиночество.
Которое он называл свободой.
***
В дверь позвонили.
Виктор Петрович удивился. Восемь вечера. Он никого не ждал.
Открыл. На пороге соседка. Светлана из квартиры напротив.
Сорок девять лет. Вдова. Работает бухгалтером удалённо.
Здоровались в лифте. Не больше.
— Виктор Петрович, простите, что беспокою. У меня беда. Ноутбук. Срочный отчёт завтра, а он у меня всё стёр! Вы же в IT разбираетесь?
Она не плакала. Не просила. Говорила деловито. Как коллега с коллегой.
— Заходите.
Он не мог отказать. Это было бы по-хамски.
Светлана вошла. Замерла в дверях. Огляделась медленно, внимательно. Взгляд скользнул по стеклянным полкам, по пустым стенам, по коллекции виски у окна.
Виктор Петрович заметил этот взгляд. Не жалкий. Цепкий. Она смотрела не как гость, а как охотник, изучающий территорию.
— Ого. Как у вас… аккуратно.
Не сказала красиво. Сказала аккуратно.
Виктор Петрович взял ноутбук. Сел разбираться.
Пока он копался в системе, Светлана стояла у окна. Смотрела на пустоту квартиры.
Ни одной живой вещи. Только техника и стекло.
Как в офисе. Не как дома.
— Готово. Файл восстановил.
— Спасибо! Вы меня спасли! Клиент ключевой, если бы я не сдала…
Она взяла ноутбук. Помолчала.
— Виктор Петрович, а вы ужинали?
— Ещё нет.
— Тогда я вам завтра пирог принесу. Мой покойный муж обожал. Яблочный.
Покойный муж. Она вставила это так естественно. Вызывая не романтику, а сочувствие.
— Не надо. Я не ем сладкое.
— Ну тогда суп. Борщ. Или солянку. Мужчина должен горячее есть.
Она ушла, не дождавшись ответа.
Виктор Петрович закрыл дверь.
Мужчина должен горячее есть.
Странная фраза. Как от матери.
***
На следующий день в дверь снова позвонили.
Светлана с кастрюлей.
— Борщ. Обещала же. Только разогрейте.
Протянула кастрюлю и ушла. Быстро. Не навязываясь.
Виктор Петрович посмотрел на кастрюлю.
Он не ел домашней еды лет пять. С тех пор как развёлся.
Вечером разогрел. Попробовал.
Вкусно. Очень вкусно.
И вдруг так тоскливо стало. В горле что-то сжалось. Почему-то хотелось позвонить кому-то. Но некому было.
***
Борщ сменился пловом. Плов супом. Суп котлетами.
Светлана приносила еду два раза в неделю. Не больше. Не навязываясь.
Всегда улыбалась. Всегда уходила быстро.
Потом начала задерживаться. На пять минут. На чашку чая.
Рассказывала про работу. Про клиентов. Ничего личного.
Виктор Петрович привык. К стуку в дверь. К запаху еды. К её голосу.
Квартира перестала быть такой пустой.
Однажды он пришёл с работы. Открывает дверь.
Светлана на кухне. На его кухне. Моет посуду.
— Что вы здесь делаете?
— Ой, Виктор Петрович! Извините! Я принесла вам еду, а вас не было. Ну я подумала, пока жду, посуду помою. У вас тут накопилось.
— Откуда у вас ключи?
— Да какие ключи? Дверь была чуть приоткрыта. Я её потихоньку открыла. Вы же на работе были, я не хотела, чтоб еда испортилась.
Он никогда не оставлял дверь открытой. Никогда.
— Светлана, это моя квартира. Не надо здесь убирать.
— Да я же просто. Хотела помочь.
Она ушла. Обиженная.
Виктор Петрович остался один. Стоял посреди кухни. Кулаки сжались сами собой. И почему-то чувствовал себя скотиной. Почему он? Почему виноват?
***
Неделю она не приходила.
Виктор Петрович ел свою овсянку. Паровую рыбу. Правильную еду.
И скучал по борщу. По запаху её присутствия.
Постучал к ней.
— Светлана, извините. Я тогда грубо.
— Да что вы! Я сама виновата. Влезла без спроса.
— Может, чай?
— С удовольствием.
Они пили чай на его кухне.
— Вы знаете, Виктор Петрович, мне тут одной так тоскливо. Муж умер пять лет назад. Детей нет. Работа удалённая. Я по неделям ни с кем не разговариваю.
— Понимаю.
— А вы? Женаты были?
— Дважды. Разведён.
— И один теперь?
— Один.
Она положила руку на его.
— Может, нам не стоит быть одним?
Виктор Петрович посмотрел на неё.
Сорок девять лет. Приятное лицо. Добрые глаза.
И так тоскливо было в этой пустой квартире.
— Может.
***
Светлана начала приходить каждый день.
Готовила. Убирала. Заботилась.
Потом начала дарить ему вещи: носки, тапочки, свитер «для здоровья». Он носил их. Они кололись. Еда менялась — тыквенный суп, который он ненавидел, каши без соли, рагу из овощей. Всё «полезное».
Виктор Петрович уехал в командировку на неделю.
Вернулся.
Открыл дверь. И замер.
Его коллекция виски. Дорогие бутылки. Которые стояли на открытой полке.
Исчезли.
На их месте горшки с геранью.
Светлана вышла из кухни. Улыбаясь.
— А, вернулся! Как съездил?
— Где мой виски?
— А, я убрала в шкаф. Чтобы не выцветал. А то на свету портится.
— Светлана. Это мой дом.
— Ну да. А я хотела уютнее сделать. Цветочки же красивые.
— Мне не нужны цветочки. Мне нужен мой виски на своём месте.
— Виктор Петрович, ну что ты кипятишься? Я же для тебя.
Для тебя. Она перешла на ты.
— Я не просил!
— Не просил? А кто каждый день мой борщ ел? Кто говорил, что одному тоскливо?
Ярость нахлынула волной. Горячей, красной. Виктор Петрович сжал кулаки. Хотел крикнуть.
— Светлана, вы что себе позволяете? Это МОЙ дом! Вы не имеете права!
И вдруг она заплакала.
Тихо. Горько. Обиженно.
— Я так старалась. Хотела как лучше. Для тебя. А ты…
Она взяла сумку.
— Всё. Больше не приду. Извини.
Ушла.
Ярость разбилась об её слёзы. Кулаки разжались. В горле что-то перехватило. Виктор Петрович отвернулся к окну. Не потому что хотел. А потому что не мог смотреть, как она плачет из-за него.
***
Три дня без неё.
Виктор Петрович сидел в своей стерильной квартире.
Тишина. Порядок. Свобода.
И такая тоска, что хотелось выть.
Он скучал не по ней. По шуму чайника. По запаху еды. По ощущению, что он не один.
Пошёл к ней.
— Светлана, извини. Я был неправ.
— Да ладно. Я сама виновата.
— Может. Может, мы попробуем по-другому?
— Как по-другому?
— Встречаться. Но жить отдельно. Ты у себя. Я у себя. Никакого давления.
Светлана задумалась.
— Хорошо. Но тогда давай хотя бы вместе ужинать. Через день. И в кино по выходным.
— Договорились.
Виктор Петрович думал, что это его победа. Его продуманный план.
На самом деле это была её стратегия.
***
Их встречи стали регулярными.
Светлана готовила. Он ел.
В кино она комментировала фильмы.
— Ну что за глупость! В жизни так не бывает!
— Света, это кино.
— Кино должно быть про жизнь! А это что? Сказка!
Однажды он попытался поговорить.
— Света, мне кажется, мы слишком… слишком быстро.
— Быстро? Виктор, нам уже за пятьдесят. Какое быстро?
— Ну, ты же понимаешь. Мы только встречаемся. А ты уже…
— А я уже что? Забочусь? Плохо?
— Нет. Просто. Слишком много заботы.
Светлана обиделась.
— Понятно. Значит, тебе не нужна забота. Хорошо.
Ушла.
Не пришла три дня.
Виктор Петрович опять остался один.
И опять эта проклятая тоска.
Он позвонил ей.
— Света, прости. Я дурак.
— Нет, ты прав. Я перегибала.
— Приходи. Пожалуйста.
Она пришла.
И всё продолжилось.
***
Год спустя.
Виктор Петрович сидит в своей квартире.
Вернее, в том, что когда-то было его квартирой.
Теперь тут салфеточки Светланы. Её шторы. Её плед на диване. Её герань на полках.
Она сидит напротив. Вяжет.
— Виктор, у тебя на пиджаке пуговица оторвалась. Дай, пришью.
— Не надо.
— Как не надо? Ходить с оторванной?
— Я сам пришью.
— Ты не умеешь. Давай сюда.
Он отдаёт пиджак. Потому что спорить не было сил.
Смотрит на неё. На её руки с пиджаком. На её сосредоточенное лицо. И внезапно видит себя со стороны — не мужчину, а вещь. Удобный предмет. Как это кресло, к которому привыкаешь, потому что оно всегда на месте. Но никогда не спрашиваешь, счастливо ли кресло.
— Света.
— М?
— Мы точно этого хотели?
Она поднимает глаза. Удивлённые.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну вот это. Мы. Такие.
— А что не так? У нас всё хорошо. Ты сыт. У тебя чисто. О тебе заботятся. А я не одна.
— А счастье?
Светлана хмурится.
— Счастье? Виктор, нам за пятьдесят. Какое счастье? Хорошо, что проблем нет.
Она не понимает его вопроса.
Для неё хорошо это… как это назвать… отсутствие проблем. Не счастье. Отсутствие. Она довольна тем, что ничего не болит, вот и всё.
— Виктор, ты в последнее время какой-то далёкий. Всё хорошо?
— Да, всё нормально.
— Ты врёшь. Я вижу. Что случилось?
— Ничего.
— Ты меня разлюбил?
— Нет.
Не разлюбил. Потому что не любил. Но это нельзя сказать вслух.
— Да. Наверное, ты права.
Виктор Петрович отворачивается к окну.
Он не уйдёт. Слишком стар, чтобы начинать сначала. Слишком устал, чтобы снова быть один.
Она тоже не уйдёт. Она получила то, что хотела. Объект заботы. Иллюзию семьи. Статус.
Они будут вместе.
Не потому что любят. А потому что боятся одиночества больше, чем этот союз.
— Виктор, ужинать будешь? Я рагу сделала.
— Буду.
Он встаёт. Идёт на кухню.
Садится за стол. Ест рагу, которое не любит.
Светлана рассказывает про соседку. Которая опять что-то не так сделала.
Он кивает. Не слушая.
Думает о том, что это его вторая попытка.
И она провалилась. Как и первые две.
Только теперь он даже не пытается уйти.
Потому что уходить некуда.
Это не любовь. Это сделка.
Он продал свою свободу за иллюзию тепла.
Она продала свою самостоятельность за иллюзию семьи.
Оба проиграли.
Получив именно то, на что согласились.
***
Ночью Виктор Петрович не спит. Лежит и слушает её дыхание. Паникует тихо, чтобы не разбудить. Понимает: это навсегда. Или почти навсегда. Уходить? Куда? В какую квартиру? К кому? И эта мысль сжимает грудь так, что больно дышать.
Рядом спит Светлана. На его территории. В его постели.
Когда это случилось? Он помнит, как первый раз она вошла с борщом. Или нет, это была солянка? Борщ был позже. Или это память перепутала? Всё смешалось. Еда, дни, она сама.
Постепенно. По чуть-чуть. Сначала ужины. Потом выходные. Потом ночёвки.
А потом она просто осталась.
И он не сказал нет. Потому что было страшно опять быть одному.
Он думает о первой жене. Которая ушла, потому что он был холодным.
О второй. Которая ушла, потому что он был занудой.
А Светлана не ушла. Потому что ей не нужна была любовь.
Ей нужен был объект. Мужчина, о котором можно заботиться. Которым можно управлять под видом заботы.
И он подошёл идеально.
Уставший. Одинокий. Напуганный старостью.
Виктор Петрович закрывает глаза. Завтра он встанет в шесть. Примет душ. Съест кашу, которую сварит Светлана. Поедет на работу. Вернётся вечером. Поест ужин, который не любит. Посмотрит телевизор с женщиной, с которой не о чем говорить. Ляжет спать в постель, где ему тесно.
И так до конца.
Это его вторая попытка.
И она не про любовь.
Она про страх остаться одному.
И этот страх оказался сильнее всего.
