Восемь утра. Ирина повернула ключ в замке и толкнула дверь ногой, куртка съехала с плеча ещё в подъезде. Сапоги стянула, не наклоняясь, просто вышаркала из них ногами. Двенадцать часов на ногах — это когда голова раскалывается от усталости, а в носу стоит запах больницы, который намертво въелся в кожу и волосы.
На кухне горел свет.
Павел сидел за столом, руки сложены перед собой, лицо застывшее, как у тех пациентов, которые приходят на плохие анализы и уже знают, что врач скажет что-то страшное.
Ирина замерла в дверях.
Он должен спать сейчас. У него же смена вечером с трёх.
— Ты чего не спишь? Смена же вечером.
Павел не сразу поднял глаза, как будто собирался с силами.
— Сядь. Поговорить надо.
Ирина опустилась на стул — не села, а именно опустилась, потому что ноги подкосились сами, и внутри что-то ёкнуло.
Павел молчал, смотрел в стол, пальцы сцепил в замок. Потом вдохнул глубоко и выдал:
— Я съезжаю.
Тишина повисла такая, что даже холодильник перестал гудеть.
— Что?
— Квартиру снял. Однушку. Рядом с работой. Переезжаю завтра.
Ирина открыла рот, закрыла, открыла снова, но слова застряли где-то в горле комком.
— Ты о чём вообще? Мы же муж и жена!
— На бумаге да. По факту нет.
Он говорил спокойно, даже слишком спокойно, как будто репетировал эту речь неделю.
— Мы не живём, Ира. Мы существуем. Я тебя не вижу неделями. Ты меня не видишь. Мы чужие люди, которые делят одну жилплощадь.
— Но мы же двадцать пять лет вместе!
— Вместе? — он наконец посмотрел на неё. — Мы рядом. Но не вместе. Я устал оставлять записки на холодильнике вместо разговоров. Хочу жить нормально. Видеть человека, с которым живу. Разговаривать по вечерам, а не спать в разное время.
Ирина почувствовала, как желудок сжался в тугой узел. Во рту стало солёно — она прикусила щёку изнутри, сама не заметив. Руки онемели, пальцы не слушались. «Двадцать пять лет. Двадцать пять, блин, лет» — крутилось в голове, как заезженная пластинка, но вслух она не могла выдавить ни звука.
— А как же деньги? — наконец выдохнула она.
Сама не знала, почему спросила про деньги первым делом. Может, потому что это было единственное, что их связывало последние годы. Может, потому что боялась услышать всё остальное.
— Мы же копили. На Максимову свадьбу тогда. На его ипотеку. На внуков будущих. На старость нашу. У нас на счёте…
Павел перебил жёстко:
— Я забрал свою половину. Вчера. Перевёл на другой счёт. Два двести. Твоя половина осталась — два триста. Там документы на столе, посмотри. Всё по-честному, ровно пополам.
Ирина встала на ватных ногах, подошла к столу, взяла распечатку банковской выписки.
Счёт разделён пополам.
Пятнадцать лет копили. Каждый месяц откладывали понемногу — то по десять тысяч, то по двадцать, когда переработки были. Почти четыре с половиной миллиона накопилось. Павел забрал два миллиона двести тысяч.
— Ты что наделал? — голос сорвался на полушёпот. Она не кричала, просто выдохнула слова, как последний воздух из лёгких.
— Это наши деньги. Общие. На Максима. На внуков.
— На Максима? — Павел встал резко. — Ему двадцать шесть лет, Ира! Пусть сам зарабатывает. А внуков ещё нет даже. И мы не обязаны всю жизнь копить на кого-то. Мы обязаны жить. Сейчас. Пока живы.
— Ты предал меня. Предал семью. Деньги забрал и сваливаешь.
— Я забрал своё. Половину. То, что я заработал. И ты не имеешь права мне диктовать, что делать с моими деньгами.
Павел пошёл к двери, обернулся на пороге:
— Ключи оставлю на столе. Завтра приедут грузчики в десять утра.
И ушёл.
Ирина осталась стоять посреди кухни с бумагой в руках, и только сейчас до неё дошло, что он серьёзно. Что это не ссора, после которой помиритесь. Что это конец.
Раньше было совсем не так.
Раньше они были счастливы — ей двадцать три, ему двадцать шесть, оба студенты медучилища, познакомились на практике в больнице. Павел тогда ещё смеялся много, шутил, рассказывал истории про пациентов, мог час болтать о всякой ерунде.
Потом свадьба в загсе, скромная, только родители и пара друзей. Потом Максим родился через год. Потом первые пять лет, которые пролетели как один счастливый день, полный бессонных ночей с младенцем, первых шагов, первых слов.
А потом начались смены.
Павел ушёл работать в охрану торгового центра — зарплата больше, чем у санитара. Но график другой. Вечерние смены с трёх дня до одиннадцати ночи. Ирина тоже стала брать дежурства, ночные, с восьми вечера до восьми утра — доплаты хорошие, а деньги нужны были.
Видеться стали редко. Утром она приходила, он уже спал. Вечером он уходил, она ещё спала после ночной. Разговоры исчезли. Остались только записки на холодильнике.
«Купи хлеб».
«Коммуналка оплачена».
«Максиму на репетитора отложи».
Они перестали быть парой. Стали соседями, которые ведут общий бюджет. Функциями.
Он — деньги на счёт. Она — деньги на счёт. Он — оплата коммуналки. Она — еда в холодильнике и чистое бельё.
Никакой жизни между ними не осталось.
Но Ирина думала, что так живут все. Что это нормально — работать, копить, растить ребёнка. Что любовь и разговоры — это роскошь, которую не могут себе позволить обычные люди с обычными зарплатами.
Оказывается, Павел так не думал.
А ещё она вспомнила вдруг один момент. Десять лет назад. Максиму было шестнадцать. Павел тогда пришёл вечером, она как раз собиралась на ночное дежурство.
— Ир, давай я перейду на день, — сказал он. — В охране есть дневные смены. Правда, зарплата меньше тысяч на пять. Но мы хоть видеться будем.
Ирина тогда застёгивала куртку, торопилась.
— Ты что, с ума сошёл? Максиму через два года в институт поступать. Репетиторы, подготовительные курсы. Нам каждая копейка нужна. Потерпим ещё немного.
Павел тогда кивнул и больше не поднимал эту тему.
А она забыла про этот разговор до сегодняшнего дня.
Получается, он предлагал. Хотел что-то изменить. А она отказалась. Ради денег. Ради будущего Максима.
И вот теперь — ни мужа, ни денег, ни будущего.
Через неделю Ирина открыла банковское приложение просто проверить, всё ли на месте.
И обомлела.
Павел не просто забрал деньги. Он купил однушку в новостройке. В спальном районе, на окраине. За два миллиона двести тысяч — первоначальный взнос. Остальное в ипотеку на десять лет, платить будет по двадцать пять тысяч в месяц. Но своя. Готовое жильё, ключи через месяц получит.
Ирина набрала его номер, руки тряслись.
— Ты купил квартиру? Без меня? На наши деньги?
— На мои деньги, Ира. Я имел полное право. Хочу жить отдельно, в своей квартире, а не ютиться в однушке.
— А мне что делать? Оставаться здесь? Одной? С двумя миллионами трёхстами?
— Можешь купить себе студию где-нибудь. Или доплатить и взять однушку получше. Это твой выбор, Ира. Я сделал свой.
Ирина бросила трубку, потому что не могла больше слышать его спокойный голос.
У Павла теперь своя квартира. Он начал новую жизнь. Без неё.
Ирина сидела на кухне, перед ней лежал телефон с открытым банковским приложением. Два миллиона триста тысяч.
Она листала объявления о продаже жилья — студии в новостройках за три с половиной, однушки в панельках за четыре миллиона, двушки в спальных районах за шесть. Даже если взять ипотеку на разницу, платить придётся тысяч тридцать в месяц минимум. А ей сорок восемь.
Закрыла приложение.
На холодильнике висела последняя записка Павла: «Ключи оставил на столе».
Ирина встала, подошла к столу, взяла ключи в руку — тяжёлые, железные, от квартиры, в которой она теперь живёт одна. Покрутила их в пальцах, потом положила обратно.
Прошёл месяц.
Каждое утро в семь пятнадцать Ирина брала сумку с термосом, вафлями на перекус и сменной обувью. На работе пахло хлоркой вперемешку с чем-то кисло-сладким больничным, в ординаторской вечно ломался чайник, а пациенты требовали грелки, судна, обезболивающее, внимания. В восемь вечера она приходила домой и просто падала на диван, не раздеваясь, смотрела в потолок, пока не вырубалась.
Точно так же, как раньше. Только теперь в квартире никого не было. Ни Павла. Ни записок на холодильнике. Только тишина.
Однажды она пришла с дежурства и увидела на столе конверт. Открыла. Там лежали документы на развод, все бланки заполнены, подписи стоят.
Павел уже всё подписал со своей стороны.
Ирина взяла обычную синюю ручку с рекламой аптеки и расписалась размашисто, не глядя на строчку. Просто размазала подпись по бумаге.
Всё. Двадцать пять лет закончились одной росписью в графе.
Прошло ещё два месяца.
Максим так и не позвонил после того разговора про деньги.
Ирина несколько раз набирала его номер, смотрела на экран, но так и не нажимала вызов. Что она ему скажет? Что у неё нет денег на его ипотеку? Что его отец купил себе квартиру и начал новую жизнь? Что она сама не знает, что делать дальше?
Она открывала банковское приложение, смотрела на цифры. Два миллиона триста тысяч. На студию в новостройке хватит, если найти за эту сумму без ипотеки — но таких почти нет. На однушку в старом фонде можно первоначальный взнос внести, остальное в ипотеку. Но на нормальную двушку всё равно не хватит.
Можно было бы взять ипотеку на двадцать лет, конечно. Но ей сорок восемь. Медсестра. Дежурства, ночные смены, вечная усталость. Платить по тридцать тысяч в месяц до самой пенсии? А если заболею серьёзно? А если сократят, как уже сокращали два года назад?
Она ничего не покупала. Просто продолжала жить в той же однушке, откладывая решение на потом.
***
Однажды Ирина встретила Павла возле поликлиники.
Он шёл с какой-то женщиной — не молодой, лет сорока пяти, в обычной куртке и джинсах. Смеялись о чём-то, Павел даже голову откинул, как раньше смеялся, когда они только познакомились.
Ирина остановилась как вкопанная, смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом.
Павел так и не обернулся, не увидел её.
Она пошла дальше на автобусную остановку, и только в автобусе поняла, что всю дорогу сжимала кулаки так, что ногти впились в ладони.
На следующий день в ординаторской Лена, старшая медсестра, спросила:
— Ир, ты чего такая? Заболела?
— Нормально я.
— Да ладно тебе. Выглядишь, как после суток, хотя у тебя вчера выходной был.
Ирина разогревала обед в микроволновке, не оборачиваясь:
— Павла видела вчера. С женщиной какой-то.
— Ну, — Лена пожала плечами. — А ты что хотела? Он же свободен теперь. Разведены уже.
Ирина достала контейнер из микроволновки, обожглась, выругалась сквозь зубы.
— Хотела, чтоб хоть год прошёл, что ли. Не знаю.
— Мужики не ждут, Ир. Ты же сама знаешь.
Да, она знала.
Через три месяца после развода Максим наконец позвонил.
— Мам, это правда, что вы с отцом разошлись окончательно?
— Правда. Развод уже оформили.
Тишина в трубке затянулась на долгие секунды.
— А деньги на ипотеку… Мы тут с Катей думали, может, вы поможете хоть немного? На первоначальный взнос хотя бы часть?
Ирина закрыла глаза, прислонилась лбом к холодному стеклу на кухне.
— Максим, их больше нет. Отец забрал свою половину, купил себе квартиру. У меня осталась моя половина, но мне самой надо решать, где жить.
— Как это нет? Вы же копили пятнадцать лет!
— Были деньги. Теперь их нет. Так получилось.
Максим молчал, потом выдохнул с каким-то раздражением:
— То есть себе оставила всё, да? Отец хоть купил квартиру, начал жизнь заново. А ты просто сидишь на деньгах и ничего не делаешь.
— Я не сижу! Максим, я должна понять, что…
Он сбросил.
Ирина стояла с телефоном в руке и смотрела на экран, где высветилось «Вызов завершён».
После этого она не решалась позвонить ему снова. Стыдно было. И обидно. Максим не понимал, что у неё тоже нет вариантов, что она тоже растеряна и напугана.
Прошло ещё три месяца.
Однажды вечером Ирина не выдержала. Открыла телефон, набрала номер Павла, долго смотрела на экран, потом нажала вызов.
Гудки.
— Алло?
Голос Павла. Спокойный, ровный, немного удивлённый.
Ирина открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. Горло сжалось, как будто кто-то душит.
— Алло? Ира, это ты?
Она молчала, слушала его дыхание в трубке.
— Ира, если что-то случилось, скажи. Ты в порядке?
Она сбросила вызов резко, бросила телефон на стол, как будто он обжёг пальцы.
Села на стул, закрыла лицо руками.
Зачем она позвонила? Что хотела сказать? Что соскучилась? Что не может одна? Что простила его?
Но ведь она не простила. И он не вернётся. И всё равно уже поздно что-то менять.
***
В феврале Максим написал в вотсап: «Мам, у нас новость. Катя беременна. Будет мальчик».
Ирина смотрела на сообщение минуты три, потом написала: «Поздравляю вас. Рада за вас».
Максим ответил через час: «Спасибо».
Больше ничего.
Ирина предложила: «Может, приеду к вам как-нибудь?»
Максим написал: «Давай потом, когда родится. Сейчас мы ремонт затеяли, тут бардак».
Она не стала настаивать.
***
В октябре, ровно через год после ухода Павла, Максиму родился сын — Артём.
Фотография пришла в вотсап поздно вечером. Маленький, красный, сморщенный, в белой шапочке.
Ирина смотрела на экран, увеличивала фото пальцами. Нос — Максимов, точь-в-точь. Подбородок — Павлов, с ямочкой.
Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение: «Можно я приеду в больницу? Хочу познакомиться с внуком».
Стёрла.
Набрала снова: «Поздравляю. Он очень красивый».
Отправила.
Максим ответил через два часа: «Спасибо, мам».
Ирина положила телефон на стол, встала, подошла к окну. На улице темнело, фонари уже зажглись, люди шли с работы домой, пары держались за руки, кто-то смеялся.
Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
«Я сама во всём виновата», — подумала она. И впервые за целый год заплакала — не тихо, а навзрыд, как в детстве, когда ещё не умела сдерживаться.
