Тот день выдался на удивление томным и безмятежным, словно сама осень, неспешно раскачивая золотые листья на клёнах, решила продлить свои мягкие объятия. Солнце, уже не жаркое, а лишь ласковое, висело низко над крышами Винницы, отливая медовыми бликами в стёклах старых домов. Мы с друзьями — Артёмом и Сергеем — бродили без определённой цели, как это часто бывает, когда молодость, скука и хорошая погода складываются в идеальное уравнение для неспешного бродяжничества.
— Куда идём-то? — лениво спросил Сергей, поправляя очки, съехавшие на кончик носа. Он был нашим мыслителем, вечно погружённым в свои вычисления, но сегодня и он поддался общему настроению.
— Да вот, — махнул рукой Артём, энергичный и непоседливый, с вечно горящими азартом глазами. — До вокзала дойдём. Посмотрим на поезда. Всегда же там что-то происходит.
Я, Кирилл, просто молча кивнул. Мысль казалась неплохой. Железнодорожный вокзал, даже наш, не самый крупный, всегда был местом своеобразной магии — точкой отправления и прибытия, переплетением сотен судеб, шумным, пахнущим дымом, маслом и дальними дорогами миром.
Мы вышли на привокзальную площадь. Здание вокзала, солидное, чуть помпезное, с высокими окнами, стояло, отражая в них закатное небо. Суета здесь уже стихала, основной поток пассажиров вечерних электричек схлынул. Мы прошли через главный зал, где эхо гулко разносило наши шаги по каменному полу, и вышли на перрон. Прохладный, насыщенный запахом металла и древесной шпальной пропитки воздух встретил нас тишиной.
— Смотри, «Столичный» стоит, — указал Артём на длинный, обтекаемый, похожий на серебристую стрелу состав, притихший у первой платформы. «Столичный Экспресс» — гордость направления, современный, быстрый, сверкающий даже в сумерках. Он казался инородным, почти инопланетным телом на фоне старых, видавших виды путей.
Мы пошли вдоль перрона, потом спустились на гравийную насыпь и побрели прямо вдоль рельс, в сторону, противоположную от города, туда, где пути, разделяясь и сходясь вновь, уходили в бесконечную даль. Под ногами хрустел щебень, изредка попадались выброшенные, проржавевшие детали. Эта часть станции, за пределами парадных платформ, жила своей, неторопливой и немного заброшенной жизнью.
— Жутковато как-то здесь под вечер, — заметил Сергей, оглядываясь. — Как в постапокалипсисе.
— Да брось, — отмахнулся Артём. — Романтика. Чувствуешь? Дорога, свобода…
Он не договорил. Мы все разом замерли, увидев то, что притаилось буквально в десяти метрах за кормой «Столичного Экспресса».
На соседнем пути, на том самом, по которому должен был через полчаса отправиться скоростной поезд, стоял другой состав.
Он был полной своей противоположностью. Длинный, тёмный, матово-поглощающий скудеющий свет. Не то чтобы очень старый, но явно не из нынешнего парка — тяжёлые, угловатые вагоны зелёно-коричневого цвета, с высоко расположенными маленькими запылёнными окнами. Но не это привлекло наше внимание в первую очередь.
У последнего вагона попросту не было двери. Вернее, дверной проем зиял чёрной, непроглядной пустотой, будто вагон зевнул, открыв свою беззубую пасть. От этого вид становился сюрреалистичным и откровенно нездоровым: современный, стерильный «Столичный» и этот немой, тёмный призрак с дырой в боку.
— Что за… — начал я.
— Интересно, — перебил Артём, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт исследователя. — Как он сюда попал? И куда делась дверь?
— Может, на отстое, — неуверенно предположил Сергей. — Или в ремонте.
— Тогда бы его в депо загнали, а не на главный путь. Да и смотри, — Артём подошёл ближе, — колеса не заклинены, свет в окнах не горит, но… чувствуется, что он не просто брошен. Он… ждёт.
Последнее слово он произнёс шёпотом, и нам стало не по себе. Но любопытство, это древнее и опасное чувство, уже вцепилось в нас когтями. Мы переглянулись. Без слов было решено.
Осторожно, стараясь не шуметь на щебне, мы подобрались к зияющему проёму. Оттуда пахло сыростью, старым деревом, металлической пылью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, напоминающим о забытых архивах и высохшем клее. Я шагнул первым, ухватившись за холодный металл поручня, и втянул себя внутрь.
То, что я увидел, заставило меня застыть на месте. Артём, влезавший следом, толкнул меня в спину.
— Чего встал? Ой…
Мы оказались не в обычном пассажирском вагоне. Здесь не было привычных купе или плацкартных секций с полками. Вместо них вдоль всего вагона, от самого входа и до противоположной стены, стояли в два яруса, закреплённые массивными болтами, одинаковые металлические контейнеры, похожие на большие ящики из-под аппаратуры. Они были серые, матовые, с надёжными, но не запертыми на замки защёлками. Между ними оставался лишь узкий проход, в котором можно было двигаться только по одному, пригнув голову. Тусклый свет, пробивавшийся с улицы через грязные окна, дробился на этих коробках, создавая причудливую игру теней.
— Что это? — прошептал Сергей, протискиваясь за нами. — Багажный вагон?
— Не похоже, — так же тихо ответил Артём. Он подошёл к одному из контейнеров, потрогал холодную поверхность, затем, после секундного колебания, отщёлкнул задвижку и приподнял крышку.
Внутри, почти до краёв, лежали бумаги. Стопки, папки, свёртки, перевязанные бечёвкой. Артём достал один лист. Бумага была плотная, пожелтевшая по краям. На ней ровным, каллиграфическим почерком, каким писали в середине прошлого века, были выведены столбцы цифр и непонятных обозначений: «Объект 14-Б», «Проба № 7-К», «Коэффициент сингулярности», «Временной сдвиг — допустимый предел». Ниже стояли штампы с двуглавыми орлами старого образца и аббревиатурами, смысл которых был давно утерян.
— Это какие-то отчёты, — сказал я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Научные? Военные? Смотри, даты… здесь 1954 год.
— Полный бред, — пробормотал Сергей, но в его голосе слышалось не столько отрицание, сколько попытка убедить самого себя. — Музейный экспонат какой-то. Забыли при перегонке.
Артём уже открыл другой контейнер. Там лежали чертежи — сложные, с множеством пересекающихся линий и окружностей, в центре которых был изображён странный агрегат, отдалённо напоминающий локомотив, но с какими-то сферическими камерами и спиралевидными индукторами.
— Ребята, — произнёс он с придыханием, — мне кажется, мы нашли что-то… очень странное.
Мы двинулись дальше по узкому проходу, заглядывая в ящики. Повсюду — бумаги, схемы, блокноты с потёртыми кожаными обложками, испещрённые заметками. Воздух становился всё более спёртым, сладковатый запах крепчал. Наконец мы дошли до торцевой стены вагона, где должна была быть дверь в следующий. Дверь была, тяжёлая, со стёклами, заклеенными изнутри темной бумагой. Артём нажал на скобу — дверь с тихим скрипом поддалась.
Второй вагон был устроен так же, как и первый — два яруса контейнеров, тишина, пыль. Но здесь в конце, за очередной дверью, виднелось уже не следующее вагонное пространство, а узкий тамбур и ещё одна дверь, ведущая, судя по всему, в третий вагон.
Именно в тот момент, когда Сергей, шедший последним, переступил порог и дверь между вагонами захлопнулась за ним с глухим, но мягким щелчком, поезд дрогнул.
Сначала это была едва уловимая вибрация в полу. Потом — лёгкий, металлический лязг, донёсшийся откуда-то спереди. И затем, плавно, почти бесшумно, без привычного толчка, стука колёс о стыки рельс и гудка, состав тронулся с места.
Мы замерли, вцепившись в края контейнеров. За окном поплыл назад, медленно набирая скорость, перрон, затем мелькнуло яркое освещённое лицо «Столичного Экспресса», и вот уже за окнами замелькали огни города, удаляющиеся, тающие в сгущающихся сумерках.
— Что… — выдохнул Сергей, и его лицо побелело. — Он поехал?
— Это невозможно, — прошептал я, прилипший лбом к холодному стеклу. — Мы же никого не видели… Машиниста… проводников…
Артём бросился к двери в тамбур, ведущую вперёд, по ходу движения. Она поддалась. Мы ринулись за ним, пробираясь сквозь лабиринт контейнерных вагонов. Их оказалось несколько — все одинаковые, все набитые таинственными бумагами. Ни звука, кроме нашего тяжёлого дыхания и нарастающего за стенами гула колёс. Ни души.
Наконец мы ворвались в головной вагон. Это была не кабина машиниста в современном понимании, а просторное помещение, больше похожее на лабораторию или командный пункт. По стенам тянулись панели с десятками тумблеров, рычагов, циферблатов со стрелками, некоторые из которых всё ещё дрожали, показывая какие-то невероятные значения. Посредине стояло массивное кожаное кресло, развёрнутое к огромному лобовому стеклу, за которым уже неслись тёмные поля и редкие огоньки деревень. Но кресло было пусто.
Панель управления была мёртва. Ни один сигнальный глазок не горел. Рычаги контроллера стояли в нейтральном положении. Но поезд набирал ход, плавно и неумолимо.
— Управление вырублено! — крикнул Артём, безуспешно дёргая один из главных рычагов. — Он едет сам! Как так?!
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Мы оказались в ловушке на несущемся в никуда призрачном поезде, управляемом неведомой силой. Скорость росла. Огни за окном сливались в сплошные жёлтые нити.
— Стоп-кран! — вдруг вспомнил я. — Должен быть стоп-кран!
Мы кинулись искать его. В углу, у двери, я увидел знакомый красный рычаг под стеклянным колпаком. Не раздумывая, я разбил стекло кулаком (острая боль пронзила кисть) и дёрнул рычаг вниз изо всех сил.
Раздался оглушительный, раздирающий уши визг тормозов. Нас швырнуло вперёд. Состав заскользил, задрожал, издавая протестующий металлический рёв, и стал резко замедляться. Через несколько сотен метров он, наконец, остановился, окутанный клубами пара и запахом раскалённого металла. За окном стояла глухая, тёмная степь. Ни огней, ни знаков.
Мы перевели дух, обливаясь холодным потом.
— Всё, — прошептал Сергей. — Сейчас вылезаем и бежим обратно, покуда не…
Он не закончил. С тихим, едва слышным шипением, похожим на вздох, и лёгким толчком поезд снова тронулся. Сначала медленно, потом всё быстрее, вновь набирая ту же крейсерскую скорость.
Отчаяние охватило нас полностью. Мы снова дёрнули стоп-кран. Снова дикий визг тормозов, скольжение, остановка. И снова, через минуту абсолютной тишины, broken только нашим бешеным сердцебиением, поезд сам начинал движение.
— Он запрограммирован, — срывающимся голосом сказал Артём, вглядываясь в мёртвую панель. — На какой-то цикл. Остановка-движение. Нам нужно выбраться, пока мы не уехали Бог знает куда.
— Дверь! — крикнул я. Мы бросились к ближайшей двери в боковой стене вагона. Ручка не поддавалась, будто намертво заклинена. Мы пробовали все двери, что встречали, бегая назад по вагонам, — всё бесполезно. Они либо не открывались, либо открывались, но вели только в соседние, такие же контейнерные отсеки.
И тогда я вспомнил. Зияющий проём. Последний вагон.
— Назад! К той дыре, где заходили!
Мы помчались, спотыкаясь в полутьме, вдоль рядов безмолвных серых ящиков, хранящих свои безумные тайны. Наконец, мы ворвались в знакомый вагон. Чёрный прямоугольник проёма по-прежнему зиял в стене, и за ним мелькала убегающая земля. Поезд нёсся уже на полной скорости.
— Используем стоп-кран и выпрыгиваем! — закричал Артём. — Разом! Как только остановится!
Я снова дёрнул рычаг в этом вагоне. Торможение было ещё более яростным, нас швыряло, как щепки. Как только колёса застыли, издав последний стон, мы, не раздумывая, прыгнули в чёрный проём. Удар о жёсткий, усыпанный щебнем откос, кувырок, боль в боку и в содранных ладонях. Мы скатились вниз по насыпи и замерли, лежа в колючей траве и слушая, как наши сердца колотятся о рёбра.
Поезд стоял. Секунду. Две. Потом, с тем же тихим шипением, он плавно тронулся и вскоре растворился в темноте, словно его и не было.
Мы молча поднялись, отряхиваясь. Никто не сказал ни слова. Общим, не сговариваясь, шагом мы побрели вдоль путей обратно, к далёким, но таким родным и желанным огням вокзала.
В здании было почти пусто. У диспетчерской горел свет. Мы, перебивая друг друга, запыхавшиеся, перемазанные в пыли и гравии, вломились туда. За столом сидел немолодой мужчина в форменной рубашке, Николай Петрович, которого мы знали в лицо.
— Поезд! — выпалил Артём. — Там, на втором пути, позади «Столичного»! Сам по себе поехал! Никого в нём нет! Остановите его!
Николай Петрович поднял на нас усталые, немного покрасневшие от бессонницы глаза. Повертел в пальцах карандаш, взглянул на мониторы с схемами путей, которые были абсолютно пусты, кроме обозначения стоящего «Столичного Экспресса».
— Ребята, — сказал он медленно, с мягким, но твёрдым укором. — Что вы мне тут рассказываете? Какой ещё поезд? На том пути, кроме «Столичного», сегодня никаких составов не было и нет. Расписание чистое. Может, вам показалось? Или шалите?
Мы пытались убеждать, говорили про контейнеры, про бумаги, про пустую кабину. Он лишь качал головой, время от времени поглядывая на часы.
— Видите ли, молодые люди, — сказал он наконец, — иногда под вечер, от усталости, от игры света и тени… Особенно после того, как погуляли где-нибудь. Всё может показаться. У нас тут всё под контролем. Идите-ка лучше домой, родители волнуются.
Мы вышли на площадь, подавленные, ошеломлённые. Наше приключение, такое реальное, такое страшное, разбилось о стену спокойного, рационального неверия.
— Мы всё выдумали? — тихо спросил Сергей, когда мы шли по тёмным улицам к дому.
— Нет, — твёрдо сказал Артём. — Нет. Он был. Мы в нём были.
Больше мы к тем дальним путям не ходили. Сначала из-за страха, потом из-за неловкости, а потом просто потому, что жизнь пошла своим чередом. Учёба, новые увлечения, планы на будущее. Тайна полуночного состава задвинулась в самый дальний угол памяти, как страшная, но уже почти забытая сказка.
Прошло несколько лет. Мы закончили институты, разъехались по разным городам, но иногда перезванивались. И вот однажды, собираясь на встречу выпускников в родном городе, я зашёл в новый книжный магазин, что открылся на центральной улице. Среди полок с исторической литературой моё внимание привлекла скромная, в тёмно-синей обложке книга: «Забытые проекты: научные поиски 1950-х».
От нечего делать я раскрыл её. И замер. В середине, на развороте, была фотография. Нечёткая, чёрно-белая, сделанная, судя по всему, в каком-то ангаре. На ней стоял поезд. Тот самый. Угловатые вагоны, маленькие окна. А подпись гласила: «Опытный состав «Феникс». Предназначался для автономных, в том числе беспилотных, испытаний в условиях длительных рейдов. Оснащался экспериментальной системой навигации и цикличного движения для сбора данных. Проект свёрнут в 1958 году в связи с изменением приоритетов. Дальнейшая судьба единственного построенного экземпляра неизвестна. По неподтверждённым данным, использовался как подвижная лаборатория и архив для хранения документов по смежным закрытым темам».
Я выдохнул. Значит, не призрак. Значит, не мираж. Суровая, железная реальность ушедшей эпохи, её амбициозных и безумных замыслов. Одна из многих машин, оставшихся не у дел, забытых, но… не сломанных. Запрограммированных на вечное движение по когда-то заданному маршруту, пока хватает сил у дремлющих где-то в недрах механизмов.
Я купил книгу. На встрече, в шумной компании, я молча положил её перед Артёмом и Сергеем, открыв на той самой странице. Они посмотрели, и в их глазах вспыхнуло то самое, давнее, смешанное с ужасом понимание. Мы молча чокнулись бокалами. За наше приключение. За ту ночь. За тайну, которая, пусть и не полностью, но открылась нам.
А потом Артём, уже немного подвыпивший, обнял нас за плечи и сказал то, с чем мы все, наверное, согласились в глубине души:
— Знаете, а, может, оно и к лучшему, что он уехал тогда. У каждого своя дорога. И свой срок. Наш — здесь и сейчас. А его… его путь — там, в темноте между прошлым и будущим. Пусть себе едет. Наш «Столичный Экспресс» никуда не денется.
Мы засмеялись. Страх окончательно рассеялся, уступив место тёплому, почти ностальгическому чувству. Мы были теми, кто видел Призрак. И выжил. И даже приоткрыл завесу над его тайной. Это делало нашу дружбу крепче, а прошлое — объёмнее и загадочнее.
И когда поздно вечером я шёл домой и слышал вдалеке, за городом, протяжный, тоскливый гудок товарного состава, мне уже не было страшно. Мне казалось, что где-то там, на бесконечных просторах страны, по забытым подъездным путям или в густой ночи степей, тихо, без огней, движется одинокий зелёный состав. Он везёт свой груз — не людей, не товары, а память. Память об эпохе, о мечтах, о дерзких прорывах, которые так и остались на пожелтевшей бумаге. И в этом был свой, особенный, горьковато-сладкий смысл. Смысл пути, который не кончается, даже когда все, кто его начал, уже давно сошли на своих станциях.
