— Поезжай к подруге, если она важнее! — голос Егора, обычно глухой и ворчливый, на этот раз прорвался сквозь зубы, резкий, как удар хлыстом.
Я замерла с телефоном в руке. На другом конце провода Лена, моя подруга со школы, всхлипывала и повторяла одно и то же — «он ушёл, Кать, совсем ушёл, я не знаю, что делать».
— Егор, погоди, — начала я, но дверь из кухни в прихожую уже захлопнулась. Дерево и металл ударились со звуком, от которого вздрогнули стекла в серванте. Звонок, долгий и настойчивый, не умолкал в моей ладони.
Я поднесла трубку к уху.
— Я сейчас не могу, — прошептала я, глядя на белую дверь, за которой воцарилась тишина. — Перезвоню позже.
— Ты тоже? — голос Лены стал тонким, беспомощным. — Все меня бросают. Ладно. Не надо.
Она бросила трубку. Я стояла посередине кухни, которую мы выбирали с Егором три года назад. Светлый ламинат, синие фасады, барная стойка. «Место для семейных завтраков», — сказал тогда консультант. Теперь здесь пахло остывающим ужином, который он даже не попробовал, и тишиной, густой, как смола. Я положила телефон на стойку. Зеркальный блеск экрана поймал моё отражение — растерянное лицо женщины в домашней футболке, с размазанной тушью. Я не плакала. Я просто смотрела на эту дверь. Последний щит, который он всегда захлопывал, когда слова заканчивались.
Я подошла, прикоснулась ладонью к прохладной поверхности. А потом медленно развернулась, взяла со стула сумку и ключи от машины. На кухне осталось всё — тарелки, еда, невысказанные слова. Я вышла в подъезд. Дверь в квартиру закрылась за мной с тихим щелчком. Не хлопнула. Просто закрылась.
Всё началось неделю назад. Вернее, не началось, а вышло на поверхность, как гнойник, который мы годами старательно заклеивали пластырем вежливости.
— Лене плохо, — сказала я за ужином. — Сергей опять загулял. Она в истерике. Мне нужно к ней съездить на пару дней, поддержать.
Егор даже вилку не опустил.
— Опять?
— Что «опять»? Она в последний раз звонила полгода назад.
— Именно. И тогда ты тоже мчалась к ней, бросив всё. На три дня. А у нас тогда был сорван выезд на дачу с моими родителями.
— Твои родители прекрасно провели время и без нас.
— Дело не в них! — он отставил тарелку. — суть в том ты бросаешь наши планы, когда у этой… у Лены, случается очередная драма. У неё вся жизнь — сплошная драма. И ты ведёшься. Как нянька.
Голос у него был спокойный, аналитический. Как будто он разбирал неисправный механизм. Этот тон выводил меня из себя больше, чем крик.
— Она моя подруга. С самого детства. У неё нет никого.
— А у нас есть мы? — спросил он, глядя на меня прямо. Или «мы», это только когда ей не нужно твоё плечо для слёз?
Этот вопрос повис в воздухе. Я не нашла, что ответить. Вместо этого начала мыть посуду, громко хлопая тарелками. Конфликт не разрешился. Его просто отложили, как откладывали все последние два года.
Лена и я. Две девочки с одного двора. Она — из неблагополучной семьи, вечно в поношенной одежде, но с невероятным, гордым блеском в глазах. Я — из семьи «приличной», тихая, заучка. Она меня защищала от хулиганов, я давала ей списывать математику. Мы мечтали, что будем всегда вместе. Её мечты были громкими — уехать, стать кем-то, покорить мир. Мои — тихими: сплоченная семья, уютный дом, надёжный человек рядом.
Потом жизнь развела нас. Лена металась от одного мужчины к другому, искала в них ту самую опору, которой не было в детстве. Карьера не сложилась, планы рухнули. Из года в год её звонки становились всё отчаяннее. «Он бьёт», «он обманывает», «он ушёл». А я к тому времени уже вышла за Егора. Спокойного, рационального, надёжного инженера. Он построил нам этот дом, этот уют, эту предсказуемость. И с каждым моим броском к Лене, с каждым ночным звонком, который я принимала, сидя в ванной и приглушая голос, в его глазах росло раздражение.
— Ты не её спасательный круг, — говорил он. — Ты моя жена. У нас своя жизнь.
А я чувствовала себя предательницей. Бросить Лену — всё равно что отречься от самой себя, от той девочки, которая когда-то не побоялась вступиться за меня. Это был долг. Долг дружбы. Или кандалы.
После того ужина я попыталась говорить с Егором снова. Не о Лене, а о нас.
— Мне кажется, мы отдалились, — осторожно начала я, когда он смотрел телевизор.
— Ты всё время занята чужими проблемами, — ответил он, не отводя глаз от экрана. — Мне с тобой даже поговорить не о чем, кроме как об её истериках.
— Это несправедливо. Я всегда здесь. Готовлю, убираю, жду тебя с работы.
— И живёшь в ожидании звонка, чтобы сорваться с места, — он посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Была усталость. — Катя, я устал быть на втором месте после вечного кризиса твоей подруги. Давай решим. Или она, или я.
Слова прозвучали как ультиматум, но в них мелькнуло что-то, похожее на боль. На потребность. Он просил внимания. Его внимания. Впервые за долгое время я увидела не строгого судью, а человека, который тоже хочет быть важным. Во мне что-то дрогнуло. Может, он прав? Может, пора прекратить это бесконечное спасение и начать жить своей жизнью? Я даже улыбнулась ему робко.
— Хорошо. Давай попробуем. Я… я скажу Лене, что не могу быть на связи круглосуточно.
Он кивнул, недоверчиво. Но в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки. В тот вечер мы легли спать рано, и он обнял меня во сне. Первый раз за месяц. Я почувствовала, как внутри тает лёд. Была надежда.
Надежда продержалась четыре дня. Пока не позвонила Лена. Сергей ушёл окончательно, забрав деньги и оставив долги по кредитам. Она была на грани. Голос её не дрожал, он был пустым, безжизненным.
— Я не выдержу, Кать. Честно. Одна. В этой пустой квартире.
Я сидела на кухне, Егор ремонтировал розетку в зале. Я понизила голос.
— Лен, держись. Вызовешь психолога, я дам телефон. Или маму попроси приехать.
— Мама? — она фыркнула. — Ты шутишь? Ты же всё знаешь. Ты — единственный человек. Просто приезжай. На ночь. Мне просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Обещаю, больше не буду тебя грузить.
Я знала, что это ложь. Она будет грузить. Она не сможет иначе. Но в её голосе звучала та самая беспомощность, которая будила во мне старую, детскую ответственность. И ещё страх. Настоящий страх одиночества.
— Хорошо, — прошептала я. — Сегодня вечером.
Я положила трубку и вошла в зал. Егор сидел на полу, отвертка в руке.
— Кто это был? — спросил он, не глядя на меня.
— Лена. Ей очень плохо. Сергей ушёл, долги… Я обещала заехать к ней сегодня. На пару часов. Просто быть рядом.
Он медленно поднял голову. Ни усталости, ни боли в его глазах уже не было. Был холод. Абсолютный, полярный холод.
— Я так и думал, — сказал он тихо. — Ничего не меняется. Ты выбираешь её. Всегда.
— Я не выбираю! Я просто не могу бросить человека в таком состоянии! Это на пару часов!
— Поезжай к подруге, если она важнее! — голос его сорвался, и он, отшвырнув отвертку, резко поднялся и направился на кухню. Я побежала за ним, пытаясь объяснить, ухватить за руку. Он вырвался. И захлопнул дверь. Ту самую дверь.
Машина завелась с первого раза. Я ехала по ночному городу, и слёз не было. Вместо них внутри было странное, пустое пространство. Тишина после взрыва. Я слушала этот внутренний вакуум и вдруг поняла, что не боюсь его. Что этот холод внутри — не смерть, а оцепенение. Защитная реакция.
Я приехала к Лене. Она открыла дверь — заплаканная, в мятом халате. Бросилась мне на шею.
— Я знала, что ты приедешь! Ты же моя единственная!
Я вошла в квартиру, пахнущую несвежим кофе и отчаянием. Убрала с дивана пачку сигарет, села. Лена начала свой монолог — прерывистый, полный жалоб и самоуничижения. Я слушала. Но впервые я слушала не сердцем, а каким-то другим органом. Как врач, слушающий знакомые симптомы у стотысячного пациента. Я смотрела на неё, на эту красивую, изломанную женщину, и не чувствовала той всепоглощающей жалости. Я чувствовала усталость. И гнев. Не на неё. На себя.
Потому что в её словах, в этой вечной драме, я вдруг увидела удобное убежище. Убежище от собственной жизни. Пока я спасала Лену, мне не нужно было думать, почему в моём брате стало тихо. Почему разговоры с Егором свелись к быту. Почему я сама перестала хотеть чего-то, кроме покоя. Её кризисы были моим алиби. От всего.
Лена говорила что-то про желание умереть. Раньше такие слова заставляли меня трястись. Сейчас я просто спросила, глядя ей прямо в глаза.
— Ты действительно хочешь умереть? Или хочешь, чтобы все вокруг, включая меня, продолжали тебя спасать?
Она замолчала, удивлённая. Её глаза округлились.
— Что? Катя, ты не понимаешь…
— Понимаю, — перебила я. Мой голос прозвучал чужо, твёрдо. — Я понимаю, что ты несчастна. И я тебя люблю. Но я больше не буду спасать тебя. Потому что, спасая тебя, я тону сама.
Я встала.
— Я помогу тебе найти хорошего специалиста. Дам денег, если нужно, на первые сеансы. Отвезу, куда скажешь. Но ночевать я здесь не останусь. И выслушивать твои монологи о том, какой Сергей козёл, тоже больше не буду. Потому что у меня есть своя жизнь. И в ней сейчас кризис. Мой собственный.
Лена смотрела на меня, как на пришельца. В её глазах было смятение, обида, а потом — проблеск уважения.
— Ты… ты другая, — выдавила она.
— Да, — согласилась я. — Наверное, стала.
Я обняла её на прощанье. Крепко, по-дружески. Но без той разрушительной жалости, что связывала нас годами.
— Позвони, когда решишься на психолога. Я найму тебе самого лучшего.
Она кивнула, не в силах говорить.
Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула ночной воздух. Он был холодным, колючим, чистым. Я не поехала домой. Я поехала в парк у реки, где мы с Егором гуляли, когда только начали встречаться. Припарковалась и села на лавочку. Внутри не было ни ярости, ни страха. Была тихая, леденящая ясность. Я увидела всю конструкцию нашей жизни как на схеме. Его холодная обида, замаскированная под рациональность. Моя беготня по чужим пожарам, чтобы не тушить свои. Мы оба были виноваты. И оба — жертвы этой тихой, бытовой лжи.
Моя награда была в этой ясности. В том, что иллюзии рассеялись. Я увидела не монстра и не спасительницу. Я увидела двух уставших людей, которые разучились говорить на одном языке.
Я вернулась под утро. Ключ повернулся в замке тихо. В квартире пахло одиночеством. И кофе. Егор сидел на кухне, перед пустой чашкой. Он не спал. Видно было, что не спал всю ночь. Он поднял на меня глаза. В них была та же опустошённая ярость, что и прежде.
— Ну что, спасла человечество? — спросил он хрипло.
Я сняла пальто, повесила его на стул. Села напротив него. Не для разговора. Для объявления.
— Я была у Лены, — сказала я спокойно. — И сказала ей, что больше не буду её личным психологом и жилеткой. Что у неё должен быть специалист, а у меня — своя жизнь.
Он молчал, ожидая подвоха.
— И теперь я говорю тебе. Мне надоело жить в твоём молчаливом осуждении. Мне надоело оправдываться за своё сочувствие. Ты требовал, чтобы я выбирала. Между тобой и ей. Это был ложный выбор. Потому что настоящий выбор — это я. кстати, чтобы жить чужой жизнью, и тем, чтобы открыть свою.
Он откинулся на спинку стула.
— К чему это всё? К красивой речи?
— К решению, — сказала я. — Я ухожу. Не к Лене. Не к маме. К себе. Мне нужно время. Пожить одной. Понять, чего я хочу. И понять, есть ли ещё «мы», когда я перестану быть твоей проблемной женой или спасателем для подруги.
Егор побледнел. Он ожидал слёз, скандала, новых оправданий. Он не ожидал тихого, неопровержимого заявления.
— Ты… уходишь? Серьёзно?
— Да, — кивнула я. — Сейчас соберу самые необходимые вещи. Остальное обсудим позже, когда остынем.
Я поднялась и пошла в спальню. Он не пошёл за мной. Он сидел на кухне, сломанный моим спокойствием. Моя сила была не в крике, не в хлопке дверью. Она была в этой ледяной, невероятной тишине внутри.
Через двадцать минут я вышла из спальни с небольшой сумкой. Егор стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку. Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было холода. Был страх. Настоящий, животный страх потери.
— Катя… — начал он.
Я подняла руку, останавливая его.
— Не сейчас, Егор. Все слова уже были сказаны. Просто… молчание твоё и моя беготня — они нас убили. Молчаливо. Давай не будем добивать друг друга словами.
Я надела пальто, взяла сумку. Подошла к входной двери. Повернулась к нему в последний раз.
— Я позвоню через неделю. Чтобы обсудить, что дальше.
И я вышла. Не хлопнула дверью. Закрыла её аккуратно, почти бережно.
На лестничной площадке было прохладно и тихо. Я спустилась по ступенькам, чётко отбивая каблуками ритм. Не своего бегства. Своего шага. Первого шага в ту тишину, которая принадлежала только мне. Утро ещё не наступило, но где-то на краю горизонта уже брезжил слабый, неуверенный свет. Я села в машину, завела мотор и тронулась с места, не оглядываясь на тёмные окна нашей квартиры. Мне было страшно. Но в этом страхе была странная, неизведанная твердь. Как у моряка, который впервые за долгие годы почувствовал под ногами не палубу чужого корабля, а землю. Свою землю.
