На пороге стоял отец. Седые волосы, коротко и небрежно остриженные, на висках проседь была желтоватой, как старый снег у дороги. Лицо обветрено и покрыто сеткой морщин. И эти густые, кустистые усы, скрывавшие привычный изгиб рта, – они делали его чужим. Он казался немного ниже, приземистей, будто годы вдавили его в землю. Но эти тёмные черничные глаза принадлежали точно отцу, Даша видела эти глаза в своих снах. Вроде не скучала по нему, но всё равно он снился ей.
Как всегда в подобных случаях, Дашу охватил парализующий ступор. В горле пересохло, ноги стали ватными, будто вросли в дешёвый коврик с надписью «Добро пожаловать». Она даже пошевелиться не могла, только сжала в потной ладони пакеты с заказом. Противоречивые чувства накатили волной – тайная надежда, что он её не узнает, и одновременно леденящий укол страха: а вдруг и правда не узнает? Что будет больнее?
– Даша?
Голос был хриплым, прокуренным, но интонация – та самая, с которой он когда-то будил её по утрам, растягивая имя: «Да-а-ашенька!».
Когда они виделись в последний раз, Даше было семь. Она помнила полумрак в детской, запах хвойного одеколона и его жаркий шёпот. Он разбудил её, приложив палец к губам, зашептал на ухо, и его щетина колола щёку:
– Прости, малыш, но папе нужно уехать. Будь умницей и береги маму!
Он крепко подхватил её на руки, крепко обнял. Пахнуло табаком и чем-то горьким. Потом поставил на пол и вышел на цыпочках. Она не поняла тогда, куда он уехал. Ждала его возвращения неделю, месяц, год. Сначала ждала каждый день, прислушиваясь к любому шороху за дверью. Потом стала ждать тихо, про себя, глядя, как мама качается у окна в старом скрипучем кресле-качалке.
Качание было ритуалом, мерным и гипнотизирующим. Мама раскачивалась взад-вперёд, обняв себя за плечи, уставясь в одну точку на улице, где ничего не происходило. Взгляд её был пустым и страшным. Эти «качели» были первой фазой. Пока мама раскачивалась, отец всегда пил. Когда же мамино молчаливое отчаяние перерастало в буйство – она могла захохотать ледяным, нечеловеческим смехом, начать крушить посуду, рисовать на стенах угрожающие символы тушью для ресниц, – он, по какому-то неведомому Даше сигналу, появлялся, трезвый и решительный, чтобы «спасать» маму: уговаривать, умывать, укладывать. И бросал пить. До следующего раза.
Маму забрали через несколько лет после его ухода, когда она совсем перестала себя контролировать и с криком «У неё хвост! Надо отрезать!» – набросилась на соседку. Соседка отделалась испугом и царапиной. А маму забрали в больницу.
– Твоя мама болеет, – сказала тогда Даше сердитая женщина из опеки, избегая смотреть ей в глаза. – Это душевная болезнь. И она, к сожалению, плохо поддаётся лечению. Ты будешь жить со своей тётей.
Много лет Даша ездила в ту больницу на окраине города, сначала как послушная девочка, потом – из чувства долга, а под конец – по инерции, потому что иначе было нельзя. Она разворачивала перед мамой свои монологи, а мама молча жевала печенье, привезённое Дашей, и в её мутных глазах не было ни проблеска узнавания.
Там, в больничном саду с кривыми соснами, Даша и познакомилась с Женей. Он приходил к своей бабушке, последней кровной родственнице, которая тоже его не узнавала. Женя вырос в детском доме, и семья для него была абстрактным понятием из книг – шумной, тёплой и невероятно далёкой.
Казалось, какую семью могут создать они, две бесприютные души, выросшие без примера здоровой любви? Но у них получилось. Получилось трудно, на ощупь, с оглядкой, но – искренне и крепко. Жили они в однушке на окраине, небогато. Даша после рождения сына Мити подрабатывала курьером, пока ребёнок был в саду на коротком дне. Женя, прошедший путь от простого рабочего до прораба, работал на износ, но каждая его заработанная копейка была вложена в их семью. Он приходил уставший, но всегда находил время поиграть с сыном и обнять Дашу, прижавшись щекой к её виску. Женя был её семьёй. Не отец.
– Папа…
Слово вырвалось против её воли. Она всё ещё стояла в дверях, держась за косяк.
Отец смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то – то ли вина, то ли растерянность. Можно было сунуть ему пакет, пробормотать «ваш заказ» и убежать вниз по лестнице, но он шагнул вперёд и обнял её.
– Заходи, заходи, – засуетился он. – Чайку попьём, что ли. Ох, Дашенька…
Он потащил её на кухню – крохотную, заставленную банками с соленьями, с обоями в мелкий выцветший цветочек. Усадил за стол, покрытый клеёнкой, принялся шумно возиться у плиты. Даша молча смотрела на его спину, на знакомый затылок, и вдруг её взгляд упал на его левую руку. Вернее, на то, что от неё осталось: вместо кисти был плотный, гладкий культяпок, выглядывавший из рукава застиранной рубашки.
Отец, словно почувствовав этот взгляд, обернулся и сказал:
– Напился и отморозил. Спустя лет пять после того, как вас бросил. Ещё долго бухал, Дашутка. Очень долго.
От этого прямого, грубого «бросил» в носу резко защипало, и глаза наполнились предательски горячими слезами. Она опустила голову, делая вид, что рассматривает плавающие в кружке чаинки.
– Ты как живёшь-то, дочка? – спросил он мягче.
Даша, не поднимая глаз, достала из чехла телефон. Показала фото: улыбающийся Женя с Митей на плечах; она сама, смеющаяся, с распущенными волосами; их квартира, украшенная к Новому году. Рассказала про маму: про то, как мама тихо угасала, как перестала реагировать даже на имя, как её не стало три года назад.
– Мне жаль, дочка, – прошептал отец, и его собственные глаза стали влажными. – Я потом пытался её найти. Узнал, что она там. Но не решился прийти. Стыдно было. Подумал, ей от меня хуже станет.
За эти годы Даша выстроила внутри себя прочную, ледяную крепость, в которой не было места отцу. Она убедила себя, что ей ничего от него не нужно, что она самодостаточна. Но сейчас, на этой чужой кухне, под его тяжёлым, виноватым взглядом, лёд начал таять. Тепло чая, знакомый тембр голоса, даже эти уродливые усы – всё это растапливало многолетнюю мерзлоту, и от этого было и больно, и невыносимо сладко.
Отец обещал позвонить. Они обменялись номерами, его толстые пальцы с трудом попадали по кнопкам старенькой кнопочной Nokia. Даша ушла, чувствуя себя вывернутой наизнанку. Неделю она жила в лихорадочном ожидании. Телефон молчал. Она по сто раз на дню проверяла его, придумывая оправдания: плохой сигнал, неправильно записал номер, занят. Готова была уже позвонить ему сама, но гордость, обида и страх быть отвергнутой оказались сильнее.
Он объявился ровно через неделю. Бодро, без тени смущения, сообщил, что ездил с женой Людмилой на отдых в Абхазию, поэтому не мог позвонить. Говорили ни о чём: о погоде, о ценах. Он спросил про внука, сказал: «Обязательно надо познакомиться, я же дед!», но конкретной даты не назвал. Расспрашивал о её делах, но тут же перескакивал на рассказы о том, какой дом они с Людмилой строят за городом – два этажа, баня, бассейн.
– Когда-нибудь и вас туда пригласим, обязательно, – сказал он в конце разговора.
«Когда-нибудь». Слово-призрак. Даша положила трубку и поняла, что снова поверила. И снова оказалась дурой. Обида, злая и горькая, подступила к горлу.
– Что он за отец такой? – жаловалась она вечером Жене. – Ему так и надо, что руку потерял! Хоть бы и вторая отсохла! Строит хоромы какой-то там Людмиле, а на нас ему, как и всегда, наплевать! На внука!
Женя молча гладил её по волосам.
– Ну что ты так расстраиваешься? – тихо спросил он. – У тебя есть я. А у меня – ты. И Митя. Нам больше никто не нужен.
Даша кивнула, вытирая лицо. Но в душе, на самом дне, где жила маленькая семилетняя девочка, ждущая у окна, было тошно и пусто.
Больше они так и не виделись. Прошло два года. За это время родилась дочь Лиза, Женя получил повышение, они смогли съехать в квартиру попросторнее. Даша почти перестала думать об отце.
А потом он позвонил. Позвонил сам, и голос его был странным, невнятным, будто во рту каша.
– Даша… Я в больнице.
И Даша поехала. Не думая, не сомневаясь. Отец лежал в общей палате, чужой и беспомощный. Инсульт. Правую, здоровую руку парализовало, лицо перекосило, рот не слушался.
– Как же ты будешь… Совсем без рук? – плакала Даша, опустившись рядом на стул, не в силах сдержать отчаяния.
Он попытался улыбнуться кривым ртом, и в его глазах вспыхнул старый, знакомый огонёк.
– Я не один, – с трудом выговорил он. – У меня Люда есть. Всё будет хорошо.
Даша встретила эту Люду в коридоре – ярко накрашенную женщину в меховой безрукавке поверх платья. Та осмотрела Дашу холодным взглядом, кивнула скупо и пробормотала что-то невнятное в ответ на приветствие. Уверенность отца в том, что «всё будет хорошо», в тот момент показалась Даше явным преувеличением.
После выписки она приехала к отцу. Долго стояла под дверью, нажимая на звонок. Дверь открыла Людмила, в домашнем халате.
– Он открыть не может, – буркнула она, пропуская Дашу внутрь.
Отец сидел в кресле у телевизора, беспомощный, с перекошенным лицом. Его правая рука лежала на подушке, как чужой, тяжёлый предмет. Увидев Дашу, он заплакал тихими слезами, которые текли по неподвижной щеке.
Даша долго не могла успокоиться после этого визита.
– Женя, это кошмар, – говорила она мужу. – Она его ненавидит. Он там просто умрёт в грязи и одиночестве. Я спросила: «А если, например, пожар? Как он выйдет?». А она мне сквозь зубы: «Туда ему и дорога, дармоед на мою голову»…
Она знала, что сейчас скажет Женя: «Он сам выбрал эту жизнь. Он тебя бросил. Он даже внуков никогда не видел». Она была готова к этим словам, ждала их как оправдания своему бессилию.
Но Женя долго молчал, глядя в стену, за которой спали их дети. Потом вздохнул, обернулся и посмотрел на неё своими спокойными, тёмными глазами.
– Знаешь что? Давай его заберём. К нам.
Даша замолчала, всхлипы застряли в горле.
– Что? Но как? У нас же двое детей, работа… Он беспомощный, Жень!
– Мы справимся, – просто сказал Женя. – У меня никогда не было отца. Вообще. Ни плохого, ни хорошего. А у тебя он есть. Пусть и такой. И у наших детей будет дед. Мне кажется, стоит попробовать. Я рад, что теперь у меня будет отец. Давай дадим ему шанс. И себе тоже.
Даша снова заплакала. Она не могла говорить, только кивала, а Женя обнял её, крепко и надёжно, как всегда.
Отца они забрали через неделю. Людмила даже не спорила, с облегчением собрала его вещи. Первые месяцы были трудными: нужно было учиться ухаживать за ним, бороться с его депрессией, обустраивать быт. Женя, как инженер, совершил чудо: на свои деньги и с помощью друзей он превратил их квартиру в пространство, подчиняющееся голосу и движениям. «Умный дом» – так это называлось.
Отец поверил в себя. Оказалось, он может держать кисточку или карандаш щекой и плечом. Сначала выходили каракули, потом – робкие пейзажи, а позже и вполне осмысленные картины, которые он продавал в интернете.
Он прожил с ними двенадцать лет. Целых двенадцать. Видел, как Митя пошёл в школу, потом и Лиза в первый класс. Он рассказывал им небылицы из своего бурного прошлого (очевидно, приукрашенные), а иногда, когда дети шалили, мог и прикрикнуть, и они его слушались. Отец часто просил прощения у Даши, а она говорила, что она давно уже простила. И это была правда.
