Ноги гудели так, что хотелось сесть прямо на пол в раздевалке Пятёрочки. Восемь часов на кассе. Пятьдесят восемь тысяч в месяц. Год назад вроде хватало. Теперь продукты на треть дороже. Покупатели орут, сумки тяжёлые, ипотека последний год.
Домой пришла в девять вечера. Дети за уроками. Алексей на диване с телефоном.
— Танюш, у меня через неделю день рождения.
Она сбросила туфли. Пальцы ног горели.
— Ну и что?
— Мама приедет. Наташка с семьёй. Пацаны из гаража. Человек двенадцать.
Вилка зависла. Макароны остыли на весу.
— Двенадцать?
— Как обычно.
Вот тут её и прорвало.
— Нет. Хватит. Каждый год я три дня горбачусь. Готовлю на толпу. А твоя мать потом мне мозг выносит. В прошлый раз про шторы. Говорит Наташке: передай Танечке, шторы не те. Через сестру твою. Не мне в лицо. Всегда через кого-то. Я не буду готовить. Хочешь родню, корми сам.
Миша уставился в тетрадь. Катя замерла с карандашом. Алексей отрезал хлеб.
— Ладно. Сам справлюсь.
Она чуть не подавилась.
— Что?
— Сам приготовлю. Только не вмешивайся.
Три дня он возился на кухне. Татьяна смотрела из комнаты. Яйца взбивает. Морковку трёт. Мясо маринует.
Она думала, сдастся через час. Попросит помощи.
Не попросил.
В пятницу вечером квартира пахла уткой и чесноком. Стол накрыт. Татьяна надела чёрное платье. Села в угол.
Зинаида Ивановна вошла первой. Семьдесят лет, начёс, цветастая кофта. Эта кофта. Боже, опять эта кофта.
— Ой, какая красота! Танечка, ты молодец!
Татьяна открыла рот. Сказать правду. Что это Алексей готовил.
Алексей поймал её взгляд. Посмотрел так тепло. Так умоляюще.
Она закрыла рот.
Наташа влетела, обняла:
— Таня, ты волшебница! Утка идеальная!
— Спасибо.
Голос вышел деревянным.
Весь вечер её хвалили. За утку, за салаты, за десерт. Она кивала. Улыбалась. Как последняя актриса.
Зинаида Ивановна погладила её руку. Пальцы холодные.
— Танюша, ты так стараешься. Ты у нас золотая.
Жар ударил в виски. Ком встал в горле.
Она встала. Пробормотала что-то про посуду. Сбежала на кухню.
Алексей там мыл тарелки. Руки у неё дрожали.
— Почему ты не сказал, что ты готовил?
— А какая разница?
— Они хвалят меня. Это нечестно.
Алексей вытер руки. Повернулся.
— Мне нравится видеть, как ты с мамой мирно разговариваете. Как Наташка на тебя смотрит. Если для этого нужно, чтобы они думали, что готовила ты, пусть думают.
Она не могла говорить.
Развернулась. Пошла в гостиную.
Встала посреди комнаты. Все замолчали.
— Зинаида Ивановна. Это не я готовила. Всё приготовил Алексей. Я пальцем не пошевелила.
Тишина.
Слышно, как капает кран.
Пять секунд.
Семь.
Потом Наташа засмеялась:
— Таня, ну мы же знаем.
Сердце ухнуло.
— Что?
Зинаида Ивановна встала. Подошла.
— Лёша звонил. Предупредил. Сказал, что ты устала. Что будет готовить сам. Попросил хвалить тебя. Чтобы ты не чувствовала себя виноватой.
Дышать стало трудно.
— Танечка, прости. Я знаю, ты устала. Лёша рассказал. Что ты восемнадцать лет тянешь всё. Что я тебя критикую. Через других. Что ты больше не можешь. Он попросил дать тебе передышку. Чтобы ты поняла, что мы тебя ценим.
Голос дрожал:
— Но вы всегда меня критиковали. Через Наташу. Через подруг. Никогда в лицо.
Зинаида Ивановна отвернулась к окну. Смахнула рукой. Плечи дрогнули.
— Думала… — голос сел. — Думала, через других мягче.
Татьяна села в ванной. Закрыла дверь.
Вспомнила.
2007 год, первый ужин у свекрови. Зинаида Ивановна потом через подругу: скажи Танечке, суп неправильно сварила.
2010 год, день рождения Алексея. Наташа шепнула: мама говорит, мясо пережарено.
2015 год, снова день рождения. Через подругу: салат неудачный, много майонеза.
2020 год, опять. Через Наташку: занавески не те.
Восемнадцать лет. Каждый раз. Через других. Никогда в лицо.
А она думала. Что свекровь её не уважает. Обсуждает за спиной.
Оказалось. Боялась говорить прямо.
Думала, так мягче.
Боже.
Через неделю они встретились в кафе на Большой Садовой. Зинаида Ивановна заказала капучино. Татьяна чёрный чай. Горький. Забыла сахар попросить.
— Танечка, я хочу извиниться.
Зинаида теребила край кофты. Нервничала.
— Восемнадцать лет я критиковала тебя. Через других. Думала, так лучше. А ты думала, что я тебя не уважаю.
Татьяна плакала. Слёзы капали в чай.
— Да. Я думала, вы обсуждаете меня.
— Прости. Теперь буду говорить тебе. В лицо.
Татьяна засмеялась сквозь слёзы:
— Хорошо. И я вам. В лицо.
Зинаида Ивановна замолчала. Посмотрела в окно.
— Танюша, я хочу тебе сказать. Моя свекровь делала так же. Критиковала меня через других. Тридцать лет. Я думала, так принято. Что в семьях так делают. Чтобы не обижать напрямую.
Татьяна застыла. Чашка в руке.
— То есть вы думали, что это нормально?
— Да. Я не знала, что можно по-другому.
Татьяна встала. Обошла стол. Обняла свекровь. Первый раз за восемнадцать лет.
Зинаида Ивановна обмякла в её руках. Какая худая под кофтой. Плечи острые. Хрупкая.
Они стояли так минуту. Может, две.
Официантка принесла счёт. Отвернулась, делая вид, что ничего не видит.
Дома Миша спросил у отца:
— Пап, а ты маме врал?
Алексей мыл посуду. Обернулся.
— Нет. Я устроил спектакль.
— А какая разница?
— Ложь разрушает. Спектакль помогает понять.
Миша подумал.
— Не понял.
— Когда-нибудь поймёшь.
Через две недели Зинаида Ивановна пришла в гости. Татьяна сварила суп.
Зинаида попробовала. Поставила ложку.
— Танюша, суп пересолен.
Татьяна замерла.
Сердце ухнуло. Обида полезла наружу.
Потом поняла.
Это именно то, чего она хотела. Правду. В лицо.
— Спасибо, Зинаида Ивановна. В следующий раз меньше соли положу.
Зинаида кивнула. Улыбнулась.
— Хорошо.
Вечером Татьяна и Алексей сидели на кухне. Дети спали.
— Лёш, твоя мама сегодня сказала, что суп пересолен.
— И как ты?
— Обиделась сначала. Потом поняла. Это то, чего я хотела. Правду.
Алексей взял её руку.
— Только правда может быть больнее, чем молчание.
— Знаю. Но честнее.
Она посмотрела на него.
— Спасибо за спектакль.
— Не за что.
Телефон завибрировал. Смска от Зинаиды Ивановны: «Танюша, суп был пересолен. Но ты молодец. Спасибо за ужин.»
Татьяна улыбнулась.
Ответила:
«Зинаида Ивановна, спасибо, что не боитесь теперь говорить правду».
Она допила кофе. Алексей рядом спал.
Восемнадцать лет войны. Теперь мир.
Через ложь к правде.
Больно. Но честно.
