Алевтина сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как по улице медленно тянется похоронная процессия. Шли неторопливо, с остановками, будто и дорога сама не хотела отпускать старушку, которую хоронили. Женщины в черных платках шептались, мужчины снимали шапки, кто-то крестился, кто-то украдкой вытирал глаза рукавом. Гроб несли осторожно, словно боялись потревожить ее даже теперь, когда земные тревоги уже закончились.
Для всей деревни она была просто тетей Ниной. А для Алевтины болью, обидой и той самой чертой, за которой однажды оборвалась ее первая, самая чистая любовь.
Сколько же слез она пролила из-за этой женщины. Сколько ночей не спала, сколько раз задавала себе один и тот же вопрос: за что? Ведь любила она ее сына, Дмитрия. Для всех он был Митькой. И Митька любил ее. Не так, как потом любят, по расчету или из привычки, а по-настоящему, взахлеб, до замирания сердца.
Они клялись друг другу, что будут вместе до последних дней. Тогда казалось, что жизнь уже вся понятна и разложена по полочкам: он вернется из армии, она окончит учебу, сыграют свадьбу, скромную, деревенскую, но веселую, и будут жить в доме тети Нины, если та позволит, или построят свой, чуть поодаль, у березовой рощи.
Алевтина закрыла глаза, и память тут же подбросила картину, будто все случилось вчера.
На проводах Митьки в армию гуляла вся деревня. С утра накрыли столы, мужчины еще до обеда опьянели, женщины носились с кастрюлями, поправляли платки, ругали молодежь и тут же улыбались, глядя на парней в новых рубашках. Музыка гремела так, что стекла дрожали, гармошка захлебывалась, а песни шли одна за другой, то веселые, то такие, что сердце сжималось.
Алевтина весь день держалась рядом с Митькой, будто боялась, что если отойдет хоть на шаг, он исчезнет. Он смеялся, подмигивал ей, шептал на ухо глупости, обещал писать каждую неделю. А к вечеру, когда гости начали расходиться, когда последние тосты были сказаны, а гармошку наконец отложили в сторону, они незаметно ушли в сенник.
Там пахло сухим сеном, теплом и летом. Они сидели рядом, сначала молча, потом он обнял ее, прижал к себе. Алевтина чувствовала, как бьется его сердце, как он неловко гладит ее по волосам, словно боялся сделать что-то не так. Они целовались, шептали друг другу слова, которые потом годами грели ее душу. Так и просидели до рассвета, не замечая времени, не думая о завтрашнем дне.
А утром все и началось.
Когда они вышли, у дома уже стояла тетя Нина. Лицо у нее было перекошенное, глаза злые, будто чужие. Она посмотрела на Алевтину так, что та сразу почувствовала себя виноватой, хотя и не понимала, в чем.
— Ну что, догулялась? — крикнула она на всю улицу. — Сына моего опозорила! Под него легла, бесстыжая!
Слова эти ударили больнее пощечины. Алевтина стояла, не в силах ни оправдаться, ни возразить. Митька побледнел, шагнул вперед.
— Мам, ты чего такое говоришь? Не было ничего такого, — сказал он растерянно.
Но тетю Нину было уже не остановить. Она кричала, обвиняла, рассказывала всем, кто готов был слушать, будто Алевтина специально заманила ее сына, будто хотела «поймать» его на себе. Люди переглядывались, кто-то сочувственно качал головой, кто-то ехидно усмехался. Аля чувствовала, как под ногами уходит земля.
Так она и стала опозоренной на всю деревню.
Митька уехал в армию через два дня. Провожала его Алевтина уже молча, издалека, не решаясь подойти. Он искал ее глазами, но тетя Нина стояла рядом, не отпуская сына ни на шаг. Когда автобус тронулся, Алевтина развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
После этого она с головой ушла в учебу. Сельхозакадемия стала для нее спасением. Домой приезжала редко, только родителей проведать, помочь по хозяйству, да и то старалась не задерживаться. В деревне на нее смотрели по-разному: кто жалел, кто шептался за спиной, кто делал вид, что ничего не помнит. А Алевтина помнила все.
Не успел Митька вернуться из армии, как его тут же женили на Райке, тоже их однокласснице. Райка всегда смотрела на него жадно, с вызовом, будто знала, что рано или поздно он будет ее. Говорили, что тетя Нина сама настояла на этой свадьбе.
Когда Алевтина узнала об этом, у нее будто что-то оборвалось внутри. Она долго сидела на лавке у родительского дома, глядя в одну точку, и понимала: той жизни, о которой они мечтали в сеннике, больше не будет…
Похоронная процессия уже скрылась за поворотом. Улица опустела. Алевтина вздохнула и отошла от окна. Она знала: с уходом тети Нины прошлое не ушло.
Жизнь после той злосчастной весны пошла у Алевтины как будто по накатанной колее, только радости в ней стало заметно меньше. Она старалась не вспоминать деревню, не думать о Митьке, не возвращаться мыслями к тем словам, которыми тетя Нина однажды перечеркнула ее судьбу. Учеба в сельхозакадемии требовала внимания, сил, терпения. Лекции, практики, сессии заполняли дни, не оставляя места для лишних размышлений.
Сначала Алевтина считала дни до каждого приезда домой, потом, наоборот, искала повод задержаться в городе. Родители замечали, что дочь стала другой: тише, сдержаннее, будто постоянно что-то держала в себе. Мать иногда осторожно спрашивала, не обижает ли ее кто, но Алевтина лишь качала головой и уходила в свою комнату. Отец тяжело вздыхал, понимая, что есть раны, которые ни словами, ни заботой не залечишь.
О свадьбе Митьки она узнала случайно. Однокурсница, тоже из их района, обмолвилась как бы между прочим:
— А ты слышала? Дмитрий-то женился на Райке.
Алевтина промолчала, будто речь шла о чем-то постороннем. Только вечером, оставшись одна в общежитской комнате, она долго сидела на кровати, сжав руки в замок, и смотрела в стену. Слез не было. Боль оказалась сухой, глухой, как удар, от которого сперва даже дыхание перехватывает.
Прошло несколько лет. Алевтина окончила академию, получила распределение, потом перебралась в город окончательно. Работала добросовестно, быстро заслужила уважение коллег. Ее ценили за спокойствие, за умение не лезть в конфликты, за надежность. Мужчины поглядывали, но близко не подходили, в ней чувствовалась какая-то закрытость, словно сердце было занято, пусть даже хозяйка этого сердца сама с этим не соглашалась.
С Виктором она познакомилась на работе. Он был старше, серьезный, не бросался громкими словами и не строил иллюзий. Ухаживал просто: провожал, приносил цветы без повода, интересовался ее делами. Когда сделал предложение, Алевтина долго молчала, а потом согласилась, сама не до конца понимая, зачем.
Она не любила его так, как когда-то любила Митьку, но уважала. А уважение, как говорила ей мать, тоже основа семьи.
Жили они ровно. Без бурных ссор, но и без особых всплесков радости. Виктор оказался хорошим мужем: не пил, не гулял, заботился о доме. Родилась дочь Рита, тихая, рассудительная девочка, очень похожая на отца. Алевтина вложила в нее всю ту нежность, которая так и не нашла выхода в ее собственной жизни.
В деревню она ездила все реже. Каждый приезд будто возвращал ее назад, к тем годам, от которых она старательно уходила. Митьку она видела издалека на улице, у магазина, на кладбище в родительские дни. Он тоже замечал ее, но ни разу не подошел. Райка почти всегда была рядом, смотрела по сторонам настороженно, цепко, будто действительно ревновала мужа к каждому столбу, как потом говорили деревенские.
— Озверела она, — шептались бабы. — Ни на шаг от него не отходит.
Алевтина старалась не попадаться им на глаза. Она давно поняла: прошлое лучше не тревожить, если не хочешь снова оказаться виноватой без вины.
Годы шли. Родители умерли один за другим, оставив ей пустой дом с низкими потолками, скрипучими полами и яблоней под окном. Алевтина долго не решалась туда приезжать: больно было заходить в комнаты, где все напоминало о детстве. Но постепенно дом стал для нее тихим убежищем. Она наводила порядок, чинила забор, белила печь, словно возвращала себе кусочек той жизни, где еще было место покою.
Когда Виктор заболел, Алевтина не отступила ни на шаг. Диагноз прозвучал как приговор, но она приняла его молча, без истерик. Возила мужа по врачам, сидела у его постели, ночами не спала, следила за лекарствами. Виктор часто смотрел на нее с благодарностью и тихо говорил:
— Хорошая ты у меня, Аля. Спасибо тебе.
Она делала это не из долга, а из внутренней честности. Если уж связала судьбу с человеком, значит, надо быть рядом до конца. Он ушел тихо, почти незаметно, будто не хотел доставлять лишних хлопот. После похорон Алевтина долго привыкала к пустоте в квартире, к тишине, которая поначалу давила, а потом стала привычной.
Рита к тому времени уже была замужем. Приезжала по выходным, старалась не оставлять мать одну. Но Алевтина все чаще тянулась в деревню, туда, где стоял родительский дом, где воспоминания, как ни странно, уже не так ранили.
И вот теперь… похороны тети Нины. Алевтина не пошла на кладбище, не встала рядом с односельчанами. Она смотрела из окна, чувствуя странное, почти стыдливое облегчение. Скорее, ощущение, что один узел в ее жизни наконец развязался.
После похорон тети Нины деревня словно выдохнула. Прошло несколько дней, и жизнь вернулась в привычное русло: по утрам мычали коровы, у магазина снова собирались старики, обсуждая цены и болезни, по вечерам пахло дымком и свежескошенной травой. Алевтина уехала тогда в город почти сразу, но мысль о родительском доме не отпускала ее. Он пустовал, стоял сиротливо, и ей казалось неправильным оставлять его на волю времени и случайных людей.
Прошло больше трех недель, прежде чем она снова собралась в дорогу. В городе дела были улажены, Рита звонила каждый день, спрашивала, не скучно ли матери одной. Алевтина отвечала уклончиво, сама еще не понимая, зачем ее так тянет туда, где каждый угол хранил память.
Вечером, когда она подъехала к дому, уже темнело. Калитка скрипнула, как и много лет назад, двор встретил тишиной. Алевтина включила свет в сенях, прошлась по комнатам, расставляя привезенные продукты, словно родители вот-вот должны были вернуться. Она затопила печь, поставила чайник и села у окна, на том самом месте, где недавно смотрела похоронную процессию.
Ночь опускалась медленно. За окном редкие фонари бросали тусклый свет, где-то лаяла собака, потом все стихло. Алевтина уже собиралась ложиться спать, когда вдруг раздался осторожный стук в стекло.
Она вздрогнула. В деревне по ночам почти никто не ходил, тем более не стучал в окна. Алевтина подошла ближе, отдернула занавеску… и сердце пропустило удар.
За окном стоял Дмитрий. Он заметно постарел: плечи ссутулились, волосы поседели, лицо прорезали глубокие морщины. Но взгляд… тот самый, знакомый до боли. Смущенный, немного виноватый, но теплый. Такой, от которого у нее когда-то подкашивались ноги.
Алевтина не сразу нашла в себе силы открыть. Она стояла, держась за подоконник, и думала, что, может быть, ей это просто мерещится. Но Митька снова тихо постучал и прошептал:
— Аля… это я.
Она открыла дверь. Он вошел, остановился на пороге, будто боялся сделать лишний шаг. А потом вдруг шагнул вперед и обнял ее крепко, по-мужски, так, как обнимают только самых близких. Алевтина почувствовала знакомый запах, тепло его тела и неожиданно для себя расплакалась.
— Прости… — тихо сказал он. — Я так долго хотел к тебе прийти.
Они сели за стол, пили чай, сначала молча, потом слова сами начали находиться. Говорили о пустяках, о погоде, о доме, о том, как все изменилось. Постепенно разговор стал глубже, тяжелее.
— Я ведь тогда не должен был тебя оставлять, — сказал Митька, глядя в кружку. — Мать… она всю жизнь мной командовала. А я… слабый был.
Алевтина слушала и не перебивала. В ней не было ни злости, ни желания упрекнуть. Все это давно выгорело, оставив лишь тихую грусть.
— С Райкой мы давно чужие, — продолжил он. — Живем как соседи. Все ей кажется, что я от нее сбегу. А я уже никуда не бегу. Просто живу.
Он поднял на нее глаза, и в этом взгляде было столько усталости, что Алевтине вдруг стало его жалко до сжатия в груди.
Ночь прошла незаметно. Они вспоминали молодость, смеялись, иногда замолкали, погружаясь каждый в свои мысли. Казалось, между ними не было этих десятилетий разлуки, ошибок, чужих браков. Будто время сделало круг и снова привело их в тот самый сенник, только теперь без наивных клятв, без страха и ожиданий.
Под утро Митька сказал тихо, почти шутя:
— А не хочешь ли ты меня увезти в город, Аля? Так, пожалеть меня… Должна же у меня быть хоть капелька счастья.
Алевтина смотрела на него долго. Перед глазами мелькали лица тети Нины, Райки, Виктора, дочери. Но она думала не о том, «как правильно», а о том, как ей хочется.
— Хочешь, поехали, — сказала она наконец.
За окном только начинал брезжить рассвет, небо было серо-розовым, влажным от ночной росы. Она лежала тихо, прислушиваясь к его дыханию, и не могла отделаться от странного ощущения, будто жизнь вдруг сделала поворот, на который она уже не рассчитывала.
Митька спал беспокойно, иногда вздыхал, хмурился, словно и во сне продолжал жить теми же тревогами. Алевтина смотрела на его лицо и думала, как много они потеряли из-за чужих слов, из-за страха, из-за неумения тогда, в юности, отстоять свое счастье. Но вместе с этим она ясно понимала: жалеть о прошлом, значит, снова его потерять.
За завтраком они почти не говорили. Пили чай, собирали вещи. Дмитрий нервничал, то и дело поглядывал в окно, будто ожидал, что вот-вот появится Райка или кто-то из деревенских. Алевтина это замечала, но не торопила. Она знала: каждый шаг сейчас дается ему тяжело.
— Ты уверен? — спросила она наконец. — Я не хочу, чтобы ты потом сказал, что я тебя увела.
Он посмотрел на нее серьезно, без привычной деревенской усмешки.
— Я всю жизнь жил так, как мне говорили. Хочу хоть остаток прожить по-своему.
Они выехали рано, пока деревня еще спала. Дом остался за спиной, старый, но родной, будто благословивший их на дорогу. Алевтина вела машину уверенно, Дмитрий молчал, глядя вперед. Только когда показалась трасса, он вдруг вздохнул свободнее.
В городе им пришлось начинать все заново. Дмитрий чувствовал себя неловко, потерянно, словно подросток, впервые вырвавшийся из-под родительской опеки. Алевтина не давила, не строила планов наперед. Она просто была рядом: показывала, где что находится, знакомила с соседями, готовила ужин, как будто они всегда жили вместе.
Рита сначала отнеслась настороженно. Она внимательно смотрела на Дмитрия, задавала матери вопросы, которые та слышала между строк. Но со временем напряжение ушло. Дмитрий оказался спокойным, неконфликтным, помогал по дому. Однажды Рита сказала:
— Мам, ты будто помолодела.
И Алевтина поняла, что это правда.
Про Райку они узнали не сразу. Потом дошли слухи, что та долго не могла поверить, что муж ушел, кричала, обвиняла всех подряд. Но Алевтина больше не боялась, ей было все равно, что скажут в деревне.
Они жили тихо. По выходным гуляли в парке, ходили в кино, читали вечерами, обсуждали новости. Иногда вспоминали прошлое, но уже без боли, как далекую историю, из которой удалось выбраться. Дмитрий часто говорил:
— Знаешь, Аля, я думал, что счастье — это что-то громкое. А оно вот такое… тихое.
Алевтина кивала. Она чувствовала то же самое. В их возрасте счастье не требовало доказательств, не нуждалось в клятвах. Оно жило в простых вещах: в утреннем чае, в молчаливом понимании, в том, что вечером тебя ждут.
Иногда, просыпаясь ночью, Алевтина думала о тете Нине. И вдруг ловила себя на том, что больше не чувствует к ней ни обиды, ни злости. Только тихую благодарность за то, что, сама того не желая, она все же привела их к этому позднему, но настоящему счастью.
Они и до сих пор живут вместе, радуясь каждому денечку, словно знают цену каждому прожитому часу. И, возможно, именно поэтому их счастье оказалось таким крепким, выстраданным и потому особенно бережным.
