Виктория вошла в квартиру тихо, почти на цыпочках, хотя прекрасно знала: дома никого будить не надо. Толик вернулся ещё днём, он сам позвонил утром, между делом сообщив, что у них на заводе короткий день. Сказал это буднично, словно оправдывался за то, что придёт раньше обычного. Она тогда лишь улыбнулась, хотя он улыбку и не видел: у неё, как всегда, был завал. Сроки, бумаги, звонки, вечные «надо ещё вот это», и «срочно, Виктория Сергеевна», и «пожалуйста, сегодня».
Она устала не той усталостью, что лечится горячим душем и ужином, а другой, внутренней, когда даже собственная квартира не кажется местом отдыха, а всего лишь следующим пунктом в длинном списке обязательств.
В прихожей было темно. Виктория не стала включать свет, сняла туфли, аккуратно поставила сумку на тумбочку, машинально поправила пальто на вешалке. Запахи в квартире были непривычные: не её привычный нейтральный аромат чистоты и лёгкой свежести, а что-то тёплое, молочное, с едва уловимой кислинкой. Она задержалась на мгновение, нахмурилась, но тут же отмахнулась: наверное, Толик что-то ел, оставил посуду.
Она уже хотела пройти на кухню, как вдруг услышала звук, от которого по спине пробежал холодок.
Детский плач. Не громкий и не истошный, а тихий, будто кто-то очень маленький и беспомощный пытался пожаловаться миру, но не знал, как сделать это громче. Виктория замерла. Сердце ударило сильнее. Она даже подумала, что ослышалась: день был тяжёлый, нервы натянуты, а фантазия иногда умеет подкидывать странные вещи.
Но плач повторился уже отчётливее.
Виктория медленно прошла по коридору, чувствуя, как внутри поднимается необъяснимая тревога. Она не боялась, нет. Скорее, ей было странно, словно она случайно заглядывала в чужую жизнь, которая по какой-то ошибке развернулась на её территории.
Дверь в гостиную была приоткрыта.
Она толкнула её ладонью и остановилась.
На их диване, на том самом диване, который они выбирали вместе с Толиком, долго споря о цвете и обивке, сидела Вероника. Её подруга детства, со школьных лет, с первых секретов и первых слёз. Вероника выглядела непривычно. Волосы собраны кое-как, лицо осунувшееся, бледное. На руках у неё был младенец. Совсем маленький. Ребёнок уткнулся лицом в её грудь, маленькие пальчики сжимали ткань халата, а Вероника, склонив голову, кормила его грудью, тихо покачиваясь, словно боялась спугнуть редкие минуты покоя.
Картина была настолько неожиданной и неуместной, что Виктория несколько секунд просто смотрела, не в силах связать увиденное с реальностью.
— А ты… что тут делаешь? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
Голос прозвучал резко, почти грубо. Вероника вздрогнула, подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, затем на смущение. Она поспешно поправила халат, прикрывая грудь, хотя в этом не было необходимости: Виктория и не собиралась разглядывать.
— Вика… — тихо сказала Вероника. — Прости. Я… я сегодня осталась без жилья.
Она замялась, словно подбирала слова, которые не будут звучать слишком жалко. Ребёнок снова захныкал, и она автоматически прижала его крепче, поглаживая по спине.
— Меня хозяйка выгнала. Племянник у неё приехал, а жить ему негде. Сказала, чтобы я освободила комнату сегодня же. Идти мне некуда… Вот я и пришла к вам. Спасибо, Толик был дома, он меня и впустил.
Виктория перевела взгляд с Вероники на ребёнка, потом снова на подругу. В голове было пусто, только растерянность и ощущение, что её собственная жизнь вдруг сделала шаг в сторону, туда, где она не планировала оказываться.
— Меня до сих пор волнует, — медленно сказала она, стараясь говорить спокойно, — где отец твоего ребёнка. Почему ты не пошла к нему?
Вероника опустила глаза. Пауза затянулась. Было слышно только сопение младенца и гул далёкой машины за окном.
— Ну ты же всё знаешь, — наконец ответила она.
Да. Виктория знала. Она вспомнила тот день, словно это было вчера. Осень, слякоть, серое небо. Она возвращалась с работы и встретила Веронику у магазина, та стояла, неловко переминаясь с ноги на ногу, в расстёгнутой куртке, под которой отчётливо угадывался округлившийся живот. Без кольца на пальце. Виктория тогда даже рассмеялась от неожиданности, от привычки не думать о плохом.
«Вот это новость. Скоро на свадьбе гулять будем?» — сказала она тогда, искренне, без тени иронии.
Вероника лишь покачала головой. Лицо у неё было напряжённое, губы сжаты.
«Нет», — ответила она коротко.
Потом были обрывки разговора, неловкие паузы, чужие взгляды прохожих. Мужчина, который исчез. Который выбрал другую. Который женился, оставив после себя только чувство стыда и беспомощности.
— Как бросил? — Виктория произнесла это почти машинально, будто повторяя слова, смысл которых пока не дошёл до сознания. — Жил же с тобой? Или вы просто… встречались? Ради удовольствия?
Вероника вздрогнула, словно её задели. Она осторожно переложила ребёнка, убедилась, что он снова задремал, и только потом посмотрела на Викторию. Взгляд у неё был тяжёлый, с тем особым выражением, какое появляется у людей, которым слишком часто приходилось оправдываться.
— Для него, наверное, это и было «ради удовольствия», — тихо сказала она. — А для меня… для меня всё было по-настоящему.
Она говорила спокойно, но в этой спокойности было больше боли, чем в любом рыдании. Виктория села в кресло напротив, не снимая пальто. Она вдруг почувствовала себя гостьей в собственной квартире, случайной свидетельницей чужой исповеди.
— Мы не просто встречались, — продолжила Вероника. — Я у него жила. Не сразу, конечно. Сначала оставалась на ночь, потом всё чаще. Он говорил, что ему со мной легко, что я настоящая. А потом… потом всё как-то стало сходить на нет. Он задерживался, не звонил. А однажды сказал, что женится на другой.
Виктория нахмурилась. Ей это казалось странным, почти непостижимым. Она всегда считала, что всё должно быть ясно с самого начала: либо вместе, либо нет. Любовь — это ведь не только слова, но и ответственность. Как можно ложиться в постель, зная, что тебя не любят? Или, по крайней мере, не собираются выбирать?
— И ты… — осторожно начала она, — ты ничего не заподозрила раньше?
Вероника грустно усмехнулась.
— Когда любишь, Вика, очень многое кажется нормальным. Думаешь: ну устал, ну проблемы, ну мужчины вообще такие. Я ждала, верила. А потом уже было поздно.
Виктория вздохнула. Ей было жаль подругу искренне, по-человечески. Но вместе с жалостью поднималось и другое чувство, более холодное: как же так можно было? Она вспомнила себя в молодости, свои принципы, осторожность, даже некоторую холодность, за которую её не раз упрекали.
— Может, тебе всё-таки стоило вернуться домой? — сказала она после паузы. — К родителям. Они бы помогли. Всё-таки внук…
Вероника резко покачала головой.
— Нет. Ты же знаешь моих. Для них это позор. «Нагуляла», «без мужа», «что люди скажут». Мать сразу сказала: либо ты замужем, либо живи как знаешь. Вот и живу.
Виктория помолчала. Она представила себе маленький посёлок, где каждая новость разлетается быстрее ветра, где чужая жизнь обсуждается с таким азартом, будто это единственное развлечение. Она сама оттуда уехала именно поэтому, чтобы не быть на виду, не оправдываться, не соответствовать их правилам и законам.
— А ты одна-то справишься? — спросила она наконец. — Декрет, денег нет, помощи никакой… Или он будет помогать? Этот мужчина. Он вообще знает, что у него ребёнок?
— Знает, — тихо ответила Вероника, опустив голову.
Они замолчали. Ребёнок тихо посапывал, за окном темнело. В квартире было непривычно тесно, будто воздух стал гуще, тяжелее.
Виктория встала.
— Ладно. Давай так: сегодня ты у нас переночуешь. А завтра будем думать, что делать дальше.
Вероника благодарно кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то ещё, не только благодарность, но и настороженность, словно она ждала продолжения, которого Виктория не могла ей дать.
Когда подруга устроилась в гостиной, Виктория прошла в спальню, переоделась в домашнюю одежду и направилась на кухню. Она хотела просто посидеть в тишине, выпить чаю, привести мысли в порядок. Но покоя не было.
Она была в спальне. Толика там не было. Постель была нетронута, словно он и не собирался ложиться. Виктория нахмурилась. Обычно он, даже если задерживался, всегда предупреждал.
В голове вдруг всплыл сегодняшний разговор с Вероникой, её слова о мужчине, который знал и всё равно ушёл. И странным образом Виктория почувствовала облегчение: как хорошо, что у неё всё иначе. Что они с Толиком стали близки только в брачную ночь. Она всегда считала это правильным, надёжным, почти гарантией от подобных историй.
Пусть они живут вместе меньше года, но она точно знала: Толик порядочный, надёжный. Не из тех, кто бросает.
Она вспомнила их свадьбу, скромную. Его руку, уверенно лежащую на её ладони. Его слова: «Я тебя не подведу». Тогда она поверила и до сих пор не сомневалась.
Она налила себе чаю, но пить не стала. Мысли снова и снова возвращались к Веронике, к её усталому лицу, к ребёнку. Виктория вдруг почувствовала странное раздражение.
— Вероника, а Толик не сказал, куда ушёл? — спросила Виктория, выходя из кухни и останавливаясь в дверях гостиной.
Она старалась говорить спокойно, но внутри уже начинало зудеть неприятное чувство.
Вероника сидела на краю дивана, осторожно покачивая ребёнка. Мальчик, кажется, снова задремал, его личико было красноватым, сморщенным, но удивительно спокойным. Вероника подняла глаза и покачала головой.
— Нет, не сказал. Просто оделся и вышел. Сказал: «Ты тут располагайся».
— Даже чаю не предложил? — Виктория сама удивилась, почему её задела именно эта мелочь.
Вероника снова покачала головой, теперь уже быстрее, словно хотела поскорее закрыть тему.
— Нет.
Виктория невольно поморщилась. Это было странно. Толик был из тех людей, которые не умели не заботиться. Кто бы ни зашёл, сосед, дальний родственник, случайный знакомый, он всегда тащил всех на кухню, доставал кружки, спрашивал, кто что будет. Он мог быть уставшим, не в настроении, но элементарное гостеприимство для него было чем-то естественным.
Она почувствовала лёгкое раздражение не на Веронику, а на мужа. Почему он так повёл себя? Неужели детский плач действительно его напугал?
— Ладно, — сказала она после паузы. — Иди поешь. Малыш-то уснул?
— Вроде да, — тихо ответила Вероника.
— Тогда давай. Заодно и поговорим. Надо же решить, как ты дальше жить будешь. Плач по ночам Анатолию точно не понравится. Видимо, поэтому он и сбежал.
Слова прозвучали чуть резче, чем она хотела, но Виктория не стала их смягчать. В глубине души она и правда была уверена: Толик просто не выдержал неожиданной нагрузки. Он всегда говорил, что ещё не готов к детям, что всему своё время.
Вероника осторожно уложила мальчика на диван, подложила под покрывало подушку, чтобы тот не скатился. Движения у неё были уверенные, отработанные, видно было, что это не первый день и не первая ночь с малышом. Ребёнок был туго запелёнат, лежал неподвижно, только иногда вздрагивал во сне.
Виктория наблюдала за этим с некоторым удивлением. Ей казалось, что материнство — это что-то далёкое, абстрактное, из будущего. А тут оно вдруг оказалось рядом, на расстоянии вытянутой руки.
На кухне они сели друг напротив друга. Виктория поставила на стол тарелку с разогретым супом, нарезала хлеб. Вероника ела медленно, будто через силу, постоянно прислушиваясь к звукам из гостиной.
— Ну, рассказывай, — сказала Виктория, делая глоток воды. — Как ты вообще живёшь? Справляешься?
Вероника пожала плечами.
— Как-то живу. Днём он в основном спит. Ночью тяжело, конечно. Но я уже привыкла.
Она говорила равнодушно, без эмоций, и Виктории это не понравилось. Обычно Вероника была разговорчивой, живой, любила делиться подробностями, особенно если речь шла о личном. Сейчас же она словно поставила между собой и Викторией невидимую стену.
— Ты говорила, у тебя был замечательный мужчина, — осторожно напомнила Виктория, — что он во всём помогает, что вы по вечерам в обнимку телевизор смотрите.
Вероника замерла с ложкой в руке. Потом медленно положила её обратно в тарелку.
— Это… — она запнулась. — Это я раньше так говорила.
— Раньше? — переспросила Виктория.
Но Вероника не ответила. Она отвернулась к окну и уставилась куда-то вдаль, словно там, за стеклом, можно было найти ответы на все вопросы. За окном уже стемнело, фонари отбрасывали жёлтый свет на мокрый асфальт, редкие прохожие спешили по своим делам.
Виктория почувствовала раздражение. Ей не нравились недомолвки. Не нравилось, когда от неё что-то скрывали, особенно в её же доме.
— Вероник, если ты пришла к нам, то давай без загадок, — сказала она твёрже. — Я хочу понимать, что происходит.
Но подруга молчала. Лицо её стало неподвижным, почти каменным. Виктория вдруг подумала, что Вероника выглядит старше своих лет. Материнство, одиночество, постоянное напряжение — всё это оставляет след.
Разговор не клеился. Виктория попыталась ещё пару раз задать нейтральные вопросы, но каждый раз натыкалась на односложные ответы. В конце концов она замолчала.
Прошёл почти час. Виктория то и дело поглядывала на телефон. Обычно Толик уже давно бы позвонил или написал, если задерживался. Но экран оставался тёмным. Это начинало тревожить.
Она набрала его номер.
Он ответил почти сразу, словно держал телефон в руках.
— Да, Вика.
— Ты где? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— У Смирновых, — ответил он без запинки. — У Славки стиралка барахлит. Позвал помочь. Пока не починим, домой не приду.
— Так поздно? — удивилась она.
— Ну а что делать? — в его голосе прозвучало лёгкое раздражение. — Ты же знаешь, я в этом разбираюсь.
— Ладно, — сказала Виктория после паузы. — Только позвони потом.
— Хорошо.
Связь оборвалась. Виктория ещё несколько секунд смотрела на телефон, потом медленно положила его на стол.
— Ну вот, — сказала она, больше себе, чем Веронике. — У друзей он. Помогает.
Вероника никак не отреагировала. Она всё так же смотрела в окно, словно разговор Виктории с мужем её не касался.
Виктория вдруг почувствовала себя глупой. Ей стало неловко за своё раздражение, за подозрения, которые мелькнули в голове. Конечно, Толик просто помогает другу. Что тут странного?
И всё же что-то не давало покоя.
Она вспомнила, как Вероника раньше рассказывала о своём мужчине с восторгом, с улыбкой. Как хвалила его руки, его заботу. И вдруг эти рассказы странным образом начали наслаиваться на образ Толика, его умение всё чинить, готовить, быть полезным.
Мысль была неприятной, почти кощунственной. Виктория тут же отогнала её.
— Хватит, — сказала она себе. — Ты просто устала.
Она встала, убрала со стола, вымыла посуду. В гостиной ребёнок снова захныкал, Вероника тут же поднялась к нему.
Ночь медленно опускалась на квартиру, наполняя её тишиной, в которой каждый звук казался слишком громким. Виктория легла в спальне, не раздеваясь полностью, и долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь.
Виктория не спала. Она лежала на спине, уставившись в потолок, и считала едва заметные трещинки, которые раньше никогда не привлекали её внимания. Часы на прикроватной тумбочке тихо тикали, и каждый этот звук отдавался внутри каким-то неприятным толчком. Сон не шёл, мысли крутились по кругу, цепляясь одна за другую.
В гостиной поскрипывал диван, Вероника, наверное, вставала к ребёнку. Потом снова воцарялась тишина, прерываемая только приглушённым сопением младенца. Всё это казалось Виктории ненастоящим, будто она оказалась внутри чужого сна, из которого вот-вот проснётся.
Она думала о Толике. О его спокойном голосе по телефону, о том, как легко он объяснил своё отсутствие. «У Смирновых». Она знала Славку, знала, что тот вечно что-нибудь ломает и чинит. Ничего подозрительного. И всё же внутри сидело странное напряжение, будто что-то важное вот-вот должно случиться.
Прошло, может быть, полчаса, может, больше. Виктория уже начала проваливаться в тревожную дремоту, когда из гостиной донёсся приглушённый голос Вероники.
— Вика… — позвала она тихо, почти шёпотом.
Виктория резко села на кровати. Сердце стукнуло быстрее.
— Что? — отозвалась она, накидывая халат.
Она вышла в коридор. В гостиной горел тусклый ночник. Вероника сидела на диване, ребёнок спал рядом, укрытый одеялом. Лицо подруги было напряжённым, будто она долго собиралась с духом.
— Нам надо поговорить, — сказала Вероника.
Виктория почувствовала, как внутри всё сжалось.
— О чём? — спросила она, хотя уже догадывалась: ничего хорошего этот разговор не принесёт.
Вероника глубоко вздохнула, будто перед прыжком в холодную воду.
— Хочешь, проклинай меня. Хочешь, прощай. Это твоё право. Но мой Сашенька… он от Толика.
Слова прозвучали негромко, но в тишине квартиры они ударили, как выстрел. Виктория не сразу поняла их смысл. Она смотрела на Веронику, ожидая, что та сейчас рассмеётся, скажет, что это неудачная шутка, что она просто устала.
— Что ты сказала?.. — наконец выдохнула она.
— Я сказала правду, — твёрдо ответила Вероника. — И ты должна её знать.
Виктория вскочила, сделала шаг вперёд, потом остановилась. Мир вдруг стал зыбким, ненадёжным. Пол будто ушёл из-под ног.
— Да сядь ты, — сказала Вероника почти раздражённо. — Ничего с тобой не случится.
Она говорила спокойно, даже слишком спокойно, и это пугало больше всего.
— Это было задолго до вашей свадьбы, — продолжила она. — Ты тогда домой ездила, на выходные. Помнишь?
Виктория помнила. Она часто ездила навестить мать, помочь по хозяйству. Тогда она ещё не считала нужным отчитываться за каждый свой шаг.
— Я тогда пришла к вам, — говорила Вероника. — Я же не знала, что ты уехала. Открываю дверь, а тут бардак. Ну и что? Принялась убираться. Всегда так делала. А он ходил за мной, хвалил: мол, какая я хозяйственная, какая чистоплотная.
Она усмехнулась коротко, без радости.
— А я похвалилась, что ещё и готовлю хорошо. Он сходил в магазин, купил фарш, окорочка, капусту. Я ему голубцов наделала, окорочка запекла. Или ты забыла, как потом хвалилась, что у тебя муж кулинар?
Виктории стало холодно. Она действительно хвалилась. С гордостью рассказывала подругам, как Толик умеет готовить, как у него всё получается. Сейчас эти воспоминания обжигали.
— Это всё было приготовлено моими руками, — тихо сказала Вероника. — Потом он принёс бутылку вина. Мы расслабились.
Виктория закрыла глаза. Ей казалось, что она сейчас упадёт.
— Он не скрывал, — продолжала Вероника, — что ты холодная. Что никак не реагируешь на его прикосновения. Говорил, что рядом со мной ему тепло.
— Замолчи… — прошептала Виктория, но Вероника не остановилась.
— Он ещё три месяца ходил ко мне на ужин. Последний раз был уже после вашей свадьбы. Говорил, что ошибся, что ты «бревно», но развестись не может. Только женился, как же так? Что скажут его родители, твои, друзья?
Каждое слово вбивалось в Викторию, как гвоздь. Она не плакала. Слёзы будто застряли где-то глубоко внутри.
— Так что, подруга, — сказала Вероника, — я не просто так пришла к вам с ребёнком. Сашенька должен расти с отцом. Я надеюсь, что ты отпустишь Толика. Я не думаю, что его чувства ко мне угасли.
Виктория почти не слышала последних слов. В голове стоял гул. Она любила мужа. Любила по-своему спокойно, без бурь, считая, что именно так и выглядит настоящая надёжная любовь. И теперь всё это рушилось.
Она готова была простить. Эта мысль вспыхнула неожиданно. Простить… лишь бы сохранить то, что было. Но что будет дальше? Жить, зная, что у него есть другой ребёнок? Что есть женщина, к которой он ходил?
Ответа не было.
Около четырёх утра щёлкнул замок. Дверь тихо открылась. Виктория и Вероника одновременно подняли головы.
Толик вошёл в квартиру осторожно, словно боялся разбудить. Он снял куртку, разулся и пошёл не в спальню, а в гостиную. Там снова запищал ребёнок.
Виктория вышла в коридор. Она всё слышала.
— Прости, Вероника, — сказал Толик усталым голосом. — Славка мне сказал, что как порядочный человек я должен остаться с женой. Я же… я даже не знаю, от кого ты родила.
— А родимое пятно на плече? — спокойно ответила Вероника. — Разве у нашего Саши оно не такое? Но ты скажи: ты хоть что-нибудь ко мне испытываешь? Или только мужскую страсть?
Толик молчал.
— Помогать буду, — наконец сказал он. — Сниму квартиру, буду оплачивать. Но уйти от Вики не могу.
И тут Виктория не выдержала. Она вышла из своего укрытия в пижаме, появилась перед ними. Волосы растрёпаны, лицо бледное, но голос был твёрдым.
— Ты будешь постоянно бегать от «бревна» к «страстной женщине»? — спросила она. — Прости, но мне это не надо.
Толик вздрогнул, словно его ударили.
— Вика…
— Не надо, — перебила она. — Квартира у нас съёмная, делить нечего. Как только рассветёт, убирайтесь отсюда оба.
В комнате повисла тишина. Только ребёнок тихо посапывал, не зная, что именно в этот момент рушатся жизни взрослых.
Виктория развернулась и ушла в спальню. Она знала: назад дороги нет. И как бы больно ни было сейчас, утро принесёт не только рассвет, но и освобождение, пусть горькое, но необходимое.
