Чужие ботинки. Сорок пятого размера, стоптанные на пятках, они стояли прямо на её коврике — там, где полчаса назад были аккуратные кроссовки Кирилла. Кроссовки валялись рядом, сброшенные на грязный пол.
Ольга замерла в дверях. Рядом с ботинками притулилась огромная клетчатая сумка — из тех, с которыми в девяностые ездили челноки. Молния разошлась, наружу выпирало что-то вязаное, ядовито-зелёное.
— Оля, ты? — голос Виктора донёсся из кухни. — Проходи, у нас новости.
Она повесила плащ. Сердце почему-то пропустило удар — как бывает, когда случайно смахиваешь со стола любимую чашку, и она ещё летит, а ты уже знаешь: не поймаешь.
На кухне сидели двое. Муж Виктор — с лицом человека, который только что совершил подвиг и ждёт медали. И Лёша. Племянник. Сын золовки Марины. Он сидел, ссутулившись, и ковырял вилкой в котлете. Котлета была вчерашняя — Ольга планировала разогреть её сыну после школы. Видимо, планы поменялись без её участия.
— Здрасьте, тёть Оль, — буркнул Лёша, не поднимая глаз.
— Привет, Алексей. Какими судьбами?
Ольга прошла к раковине, чтобы помыть руки, но там громоздилась гора немытой посуды. Странно: утром было чисто.
— Лёшка поступил! — торжественно объявил Виктор. — На бюджет, между прочим. На инженера.
— Поздравляю. Молодец, — Ольга улыбнулась. — И где жить будет? Общежитие дали?
Виктор переглянулся с племянником. В воздухе повисла пауза. Лёша ещё ниже склонился над тарелкой, уши у него покраснели.
— Ну какое общежитие, Оль? — голос мужа стал мягким, уговаривающим. — Ты же знаешь, какие там условия. Клопы, пьянки, наркоманы. А парень учиться приехал, ему голова свежая нужна. Марина звонила, вся в слезах, просила приютить на первое время.
Ольга вытерла руки полотенцем. Медленно. Каждый палец.
— «Первое время» — это сколько?
— Ну… пока не освоится. Первую сессию сдаст, там видно будет. Может, комнату снимут. Сама понимаешь, у Маринки сейчас с деньгами туго, кредит за машину платит.
— Вить, у нас двушка. Где мы его положим?
— Я уже всё решил, — Виктор махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Чего тут думать? У Кирилла комната большая, восемнадцать метров. Лёше там раскладушку поставим, или… нет, лучше так: Кирилл пока в зале на диване поживёт. Он всё равно там постоянно с телефоном валяется. А Лёше стол нужен, компьютер, тишина. Он же студент теперь, серьёзный человек.
Ольга замерла.
— А Кирилла ты спросил?
— А чего его спрашивать? — удивился Виктор. — Он сын, должен понимать. Брат двоюродный приехал, родная кровь. Не чужие люди. Потеснится, не барин.
В этот момент хлопнула входная дверь. Кирилл. Бросил рюкзак в угол, стянул наушники.
— Мам, пап, я дома. Есть что поесть? О, Лёха, здорово. Ты чего тут?
— Здравствуй, Кирилл, — Виктор встал, расправил плечи. — Алексей теперь с нами жить будет. Учиться поступил. Ты давай вещи свои из комнаты в зал переноси.
Кирилл застыл с бутербродом в руке.
— В смысле — переноси?
— В прямом. Комната теперь Лёшина. Ему заниматься надо. А ты в зале на диване поспишь. Там телевизор большой, тебе же лучше.
Кирилл перевёл взгляд на мать. В его глазах читалось недоумение, переходящее в обиду.
— Мам? Это шутка?
Ольга открыла рот, но Виктор опередил:
— Никаких шуток. Не обсуждается. Иди собирай вещи. Шкаф освободи, Лёше одежду повесить надо.
Кирилл швырнул бутерброд на стол. Хлеб подпрыгнул и упал маслом вниз, прямо на скатерть.
— Класс. Спасибо, папа. А меня спросить забыли? Это моя комната!
— Здесь нет ничего твоего! — рявкнул Виктор, мгновенно багровея. — Квартира наша с матерью. Вырастешь — купишь свою, тогда и качай права. А пока делай, что отец говорит.
Кирилл резко развернулся и ушёл в свою комнату. Через секунду оттуда донёсся грохот выдвигаемых ящиков.
— Ну зачем ты так грубо? — Ольга присела на край табуретки. Ноги вдруг стали ватными.
— А как с ним? — Виктор сел обратно, довольный собой. — Избаловали мы его, Оля. Эгоистом растёт. Пусть привыкает делиться. Лёшке сейчас поддержка нужна, он из деревни, города не знает. А Кирилл — местный, ему проще.
Лёша молча доедал котлету. Он даже не посмотрел в сторону двери, за которой исчез его двоюродный брат.
Вечер прошёл в напряжённой тишине. Кирилл демонстративно перетаскивал книги и одежду в зал, сваливая всё в кучу на кресло. Лёша сидел на кухне с Виктором и пил чай с печеньем, которое Ольга покупала к завтраку.
— Ты, Лёха, не робей, — поучал Виктор, громко прихлёбывая. — Город — он сильных любит. Учись хорошо, диплом получишь — человеком станешь. Дядька поможет, если что.
Ольга мыла посуду. Пыталась убедить себя, что муж прав. Родственники должны помогать. Марина одна тянет сына, муж у неё пьющий, денег вечно нет. Ну поживёт парень месяц-другой, не убудет от них. Кирилл и правда много времени в зале проводит.
Но перед глазами стояло лицо сына. Обиженное, злое. Он ведь только недавно ремонт в своей комнате закончил. Сам обои выбирал — серые, «под бетон», — постеры развесил. Это была его крепость. Его личное пространство.
Ночью, когда легли, Ольга попыталась поговорить.
— Вить, может, всё-таки раскладушку Лёше в зале поставим? Зачем Кирилла выселять? Ему шестнадцать, переходный возраст, личное пространство нужно…
— Оля, не начинай, — Виктор отвернулся к стене. — В зале проходной двор. Я телевизор смотрю, ты с работы приходишь. Пацану учиться надо. А Кирилл перебьётся. Не сахарный, не растает. И вообще, это временно.
«Временно». Нет ничего более постоянного, чем временные неудобства.
Прошла неделя.
Квартира изменилась. В прихожей теперь постоянно пахло чужим потом и дешёвым дезодорантом. В ванной на полочке Ольгиных кремов поселился помазок и станок с прилипшей щетиной. Лёша оказался парнем без комплексов. Мог выйти из душа в одних трусах, пройтись по коридору, почёсывая живот.
Кирилл замкнулся. Приходил из школы, бросал портфель и ложился на диван, уткнувшись в телефон. С отцом не разговаривал. С Лёшей — тем более.
В среду Ольга вернулась с работы пораньше. Голова раскалывалась, мечтала о тишине и горячем чае.
Дверь открыла своим ключом. В квартире было шумно. Из комнаты сына — теперь уже «Лёшиной комнаты» — доносился громкий смех и звук передвигаемой мебели.
Ольга зашла в коридор и замерла. На вешалке висело ярко-красное пальто. Знакомое.
Из комнаты выплыла Марина. Румяная, полная, в домашнем халате Ольги.
— О, Ольгуня пришла! — радостно возвестила золовка. — А мы тут порядки наводим!
Ольга опешила.
— Марин? Привет. А ты… какими судьбами?
— Да вот, приехала сыночка проведать, гостинцев привезла. Картошечки, сала домашнего. Витя сказал, вы любите.
Марина по-хозяйски прошла на кухню, открыла холодильник.
— Слушай, у вас тут пусто совсем. Мужиков кормить надо! Я там супчика сварила, наваристого, на косточке. Садись, поешь.
Ольга прошла в комнату. В бывшей детской царил хаос. Постеры Кирилла были сорваны и валялись на полу, свёрнутые в рулоны. На их месте висел какой-то ковёр с оленями. Старый письменный стол Кирилла сдвинут к окну, а на его месте стояла огромная надувная кровать.
Но главное — окно. Вместо стильных рулонных жалюзи, которые Кирилл выпросил на день рождения, висели тяжёлые бархатные шторы ядовито-голубого цвета с золотыми кистями.
— Нравится? — Марина возникла за спиной, вытирая руки о передник. — Я из дома привезла. Лёшенька любит голубой цвет, его успокаивает. А то у вас тут всё серое, мрачное, как в склепе. Парню позитив нужен.
Ольга подошла к столу. На нём, среди учебников Лёши, стояла фотография Кирилла в рамке. Она лежала лицом вниз.
— Марина, зачем ты сняла жалюзи?
— Да ну их, пылесборники! — отмахнулась золовка. — И свет не держат. А Лёше спать надо, высыпаться. Шторы — вещь. Польские, ещё мама покупала, качество!
Ольга подняла постер с пола. Любимая группа сына. Уголок был надорван.
— Где Кирилл?
— А, этот… — Марина скривилась. — Пришёл, увидел, что мы перестановку делаем, разозлился и убежал. Нервный он у вас какой-то. Воспитывать надо было, ремня давать. Мой Лёшка слова поперёк не скажет.
Что-то внутри Ольги треснуло. Тихо, но отчётливо.
— Марина, это комната Кирилла.
— Была Кирилла, стала Лёшина! — весело парировала Марина. — Витя сказал, пока Лёша учится, он тут хозяин. А Кириллу полезно в зале — к коллективу ближе. Нечего сычом сидеть.
В этот момент в дверях появился Виктор. Довольный, с пакетом пряников.
— О, девки уже спелись! Марин, суп у тебя — огонь! Оль, ты пробовала? Учись, как готовить надо.
Виктор подошёл к окну, пощупал штору.
— Во, вещь! Богато смотрится. Уютно сразу стало. А то эти жалюзи офисные — тьфу.
Ольга медленно повернулась к мужу.
— Витя, скажи мне, пожалуйста. Почему в нашем доме хозяйничает твоя сестра? Почему сняли вещи сына? Почему на ней мой халат?
Марина хихикнула:
— Ой, да ладно тебе, Оль! Я свой облила, пока готовила, вот и взяла первый попавшийся. Жалко, что ли? Мы же свои люди. Постираю я твой халат, не переживай.
Виктор нахмурился.
— Оля, не начинай скандал на ровном месте. Человек приехал, помог, уют навёл. Спасибо бы сказала.
— Спасибо? — Ольга говорила тихо, но голос звенел. — За то, что выгнали моего сына из его комнаты? За то, что сорвали его вещи? За то, что превратили нашу квартиру в проходной двор?
— Ты слова-то выбирай! — обиделась Марина. — Мы, между прочим, всю душу вкладываем. Лёшенька — мальчик талантливый, ему условия нужны. А вы зажрались тут в городе.
— Витя, — Ольга смотрела мужу прямо в глаза. — Пусть Марина сейчас же снимет эти шторы. Вернёт всё как было. И Лёша переедет в зал. Или в общежитие.
Виктор побагровел.
— Ты мне условия ставить будешь? В моём доме?
— В нашем доме, Витя. В нашем.
— Лёша останется в комнате! — отрезал Виктор. — Это моё решение. А ты, если тебе что-то не нравится, можешь…
— Могу что? — Ольга приподняла бровь.
— Можешь не устраивать сцен! — сбавил обороты Виктор. — Марина завтра уедет. А Лёша будет жить здесь столько, сколько нужно. Пять лет учиться — значит, пять лет.
Ольга посмотрела на голубые шторы с золотыми кистями. На Марину, которая скрестила руки на груди и смотрела победительницей. На мужа, который выбрал племянника, а не сына.
— Хорошо.
Она вышла из комнаты.
— Куда пошла-то? Суп стынет! — крикнула вслед Марина.
Ольга зашла в зал. Вещи Кирилла валялись на кресле как попало. Она достала чемодан.
— Ты чего удумала? — Виктор стоял в дверях, жуя пряник.
— Я уезжаю. К маме.
— Чего? — Виктор поперхнулся. — Ты в своём уме? Из-за штор?
— Не из-за штор, Витя. Из-за тебя.
Она кидала вещи в чемодан быстро, не разбирая. Свои кофты, джинсы Кирилла, его учебники.
— Прекрати цирк! — Виктор шагнул к ней, попытался схватить за руку. — Ну поживёт парень, ну и что? Убудет от тебя? Родня же!
— Родня, Витя, — это когда любят и уважают. А это… — она обвела рукой комнату, — это оккупация.
В этот момент вошёл Кирилл. Он стоял в коридоре, мокрый от дождя, и смотрел на мать.
— Мам? Ты чего?
— Собирайся, сынок. Мы едем к бабушке.
Кирилл посмотрел на отца, на Лёшу, который выглядывал из «своей» комнаты с интересом, жуя бутерброд. Потом молча пошёл за своим рюкзаком.
— Да вы вернётесь через два дня! — кричал Виктор, когда они обувались. — Кому вы нужны там? Мать твоя в однокомнатной живёт, на головах друг у друга сидеть будете! Приползёте!
Марина стояла рядом, качала головой:
— Ой, дура… Из-за ерунды семью рушишь. Лёшенька, не слушай их, кушай, тебе витамины нужны.
Ольга взяла ключи от квартиры. Покрутила в руках. Тяжёлая связка с брелоком в виде домика — Витя подарил его ей десять лет назад на новоселье.
Она положила ключи на тумбочку. Рядом с грязными ботинками Лёши.
— Не жди, Витя. Не приползём.
Они вышли в подъезд. Дверь захлопнулась. Слышно было, как Виктор что-то кричит, а Марина его успокаивает: «Ничего, Витюша, успокоится. Баба с возу — кобыле легче. Зато Лёшеньке просторнее будет».
У мамы пахло валерьянкой и старыми книгами. В её однушке было тесно, но чисто. Диван для Кирилла, раскладушка для Ольги — обе в одной комнате.
Первую неделю Кирилл молчал. Просто лежал, смотрел в потолок. Ольга ходила на работу, механически улыбалась коллегам, а вечером возвращалась в этот тесный мирок.
Телефон молчал. Виктор не звонил. Гордый. Ждал, когда она «одумается».
На второй неделе позвонила свекровь.
— Олечка, ну что же ты так? Витя переживает. Мальчик (это она про Лёшу) чувствует себя виноватым. Ну вернись, будь мудрее. Женщина должна сглаживать углы.
— Я не наждачная бумага, чтобы углы сглаживать, — ответила Ольга и положила трубку.
Потом позвонила Марина.
— Слышь, Оль. Ты там где документы на стиралку дела? Лёша не знает, как включить, а я инструкцию найти не могу. И это… порошок кончился. Какой покупать?
— Купи «Тайд», — сказала Ольга. — Или хозяйственным мылом постирайте. На тёрке натрите. Очень экономно.
И заблокировала номер.
Кирилл понемногу оттаивал. Начал делать уроки на кухонном столе, пока бабушка смотрела сериалы в комнате.
— Мам, — спросил он однажды вечером, размешивая сахар в чае. — А мы вернёмся?
Ольга посмотрела на сына. Он повзрослел за эти две недели. Исчезла детская припухлость щёк, взгляд стал жёстче.
— Ты хочешь?
Кирилл помолчал.
— Нет. Там шторы эти… голубые. И Лёха в моих трусах ходит. Я видел, когда вещи забирал.
Ольга поперхнулась чаем.
— В твоих трусах?
— Ну да. Сказал, свои не постирали, а мои чистые были. «Мы же братья, чего такого».
Ольга засмеялась. Сначала тихо, потом громче, до слёз. Это было так абсурдно, так дико, что даже не больно.
— Нет, сынок. Не вернёмся.
Через месяц Виктор приехал к тёще. Стоял под дверью — трезвый, чисто выбритый, с букетом хризантем.
— Оль, выходи. Поговорить надо.
Ольга вышла на лестничную клетку.
— Ну, хватит дуться, — начал Виктор, протягивая цветы. — Возвращайтесь. Лёшка скучает. Марина уехала.
— А Лёша?
— Ну, Лёша остался. Куда ему деваться? Но я с ним поговорил. Он будет вести себя тише.
— А жить где он будет? В комнате Кирилла?
Виктор вздохнул, закатил глаза.
— Опять ты за своё! Ну не могу я выгнать парня на улицу! Зима скоро.
— Я не прошу выгонять. Сними ему комнату. Или пусть Марина снимет.
— У них денег нет!
— А у нас есть лишняя комната? И лишние нервы?
— Оля, ты эгоистка! — взорвался Виктор. — Только о себе думаешь! А там — родная кровь!
— Вот и живи с родной кровью. А я с сыном поживу.
Ольга не взяла цветы. Виктор бросил букет на пол.
— Ну и ладно! Жалеть будешь! Придёшь ещё, проситься будешь! А я подумаю, пускать или нет!
Он ушёл, громко топая. Хризантемы лежали на грязном бетоне, как похоронный венок их браку.
Прошло полгода.
Ольга подала на развод. Раздел имущества предстоял долгий: квартира была куплена в браке, но Виктор грозился привести свидетелей, что деньги давала его мама (хотя на самом деле — родители Ольги).
Кирилл окончил девятый класс. Поступил в колледж на программиста. Жили они по-прежнему у бабушки, копили на первоначальный взнос по ипотеке. Тесно, но зато никто не брал без спроса твои вещи и не вешал голубые шторы.
Как-то Ольга встретила общую знакомую. Та, округлив глаза, рассказывала новости:
— Ой, Оль, ты слышала? Витька твой совсем сдал. Лёшка-то этот, племянник, учудил. Привёл в квартиру девку какую-то жить. Беременную. Сказал — жена гражданская. Теперь они втроём в той комнате. А Витька на кухне спит, потому что в зале Лёшкины друзья постоянно тусуются.
— Да ты что? — Ольга сделала удивлённое лицо, хотя внутри ничего не шевельнулось.
— Ага! А Марина, представляешь, приезжала, скандал устроила. Кричала, что Витька за сыном не следит, что девка эта — аферистка. Передрались они там все. Соседи полицию вызывали. Витька тебе не звонил?
— Звонил, — кивнула Ольга. — Вчера.
— И что? Просился обратно?
— Денег просил. В долг. Сказал, Лёше на коляску надо.
— А ты?
Ольга вспомнила голос мужа в трубке. Жалкий, заискивающий, с теми самыми интонациями, которыми он когда-то уговаривал её «потесниться».
— А я сказала, что у нас сейчас расходы большие. Мы Кириллу компьютер новый купили. Мощный. Для учёбы. Ему нужнее.
Знакомая рассмеялась:
— Молодец, Олька. Так им и надо.
Ольга пошла домой. Купила по дороге торт. «Наполеон», любимый Кирилла.
Вечером они пили чай. Кирилл что-то рассказывал про код, про баги, про то, что нашёл подработку. Мама подкладывала ему куски торта.
— Мам, — вдруг сказал Кирилл. — А папа звонил?
— Звонил.
— Что хотел?
— Шторы, наверное, поменять, — улыбнулась Ольга. — Говорит, голубой цвет ему теперь не нравится.
Кирилл хмыкнул.
— Пусть терпит. Это временно.
Они переглянулись и рассмеялись.
За окном шёл снег. В маленькой кухне было тепло. На стуле висели джинсы Кирилла — на том месте, где их никто не тронет. И это было, пожалуй, самое главное.
А Виктор… Виктор пусть сам разбирается со своей родной кровью. У каждого свой выбор. Он выбрал шторы. Ольга выбрала сына.
Кажется, счёт в её пользу. Хотя кто там считает? Главное — ключи от той квартиры она так и не забрала. Пусть остаются там, на тумбочке. Как памятник «временным трудностям», которые стали вечными. Но уже не для неё.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Марины: «Оля, имей совесть! Витя болеет, давление! Хоть бы денег перевела, ты же всё-таки жена пока!».
Ольга нажала «Удалить». И откусила большой кусок «Наполеона». Вкусно. Сладко. И никакой горечи.
Через неделю Ольга узнала, что Лёшу отчислили. Не сдал первую же сессию. Оказывается, «стол для учёбы» использовался в основном для компьютерных игр и пива с друзьями.
Марина примчалась спасать сыночку от армии. В квартире Виктора теперь был штаб военных действий. Слышимость в панельных домах хорошая, и бывшая соседка докладывала Ольге сводки с фронта:
— Оль, там такое! Маринка орёт, что Витька парня сгубил, не контролировал. Витька орёт, что он кормил-поил нахлебника. Лёшка огрызается. А та девка беременная, оказывается, и не беременная вовсе была, а просто покушать любит. Сбежала она, прихватив Витькины зимние ботинки и блендер.
— Блендер? — переспросила Ольга. — Старый, который гудел как вертолёт?
— Он самый. Витька теперь ходит в кроссовках по морозу, жалуется всем, что его обокрали.
Ольга представила Виктора в кроссовках на снегу. Жалость кольнула где-то глубоко, но тут же исчезла — стоило вспомнить глаза Кирилла, когда его выгоняли из комнаты.
— Знаешь, Тань, — сказала она соседке. — Передай ему, если встретишь… Пусть мои сапоги возьмёт. Там, в шкафу, старые остались. Они унисекс, чёрные. Ему как раз будут.
Соседка захохотала:
— Злая ты, Олька!
— Не злая. Справедливая.
Вечером Кирилл пришёл с подработки. Принёс маме цветы. Три тюльпана.
— С чего это? — удивилась Ольга. — Не Восьмое марта вроде.
— Просто так. Зарплату получил. Первую.
Он поставил цветы в банку (вазы у мамы не было). Жёлтые тюльпаны на кухонном столе смотрелись ярким пятном на фоне старых обоев.
— Мам, я тут посчитал, — Кирилл сел за стол, достал блокнот. — Если я буду по выходным работать, а ты премию получишь, мы можем через полгода первый взнос внести. Там, в новостройке за окружной, акция сейчас.
Ольга смотрела на сына. Взрослый. Серьёзный. Мужчина.
Не тот, который вешает шторы в чужих квартирах. И не тот, который выгоняет детей ради племянников. А настоящий.
— Внесём, сынок. Обязательно внесём.
И она впервые за долгое время поверила, что всё будет хорошо. Не идеально, не как в кино, но — по-настоящему. Своё.
А где-то там, в другой жизни, Виктор сидел на кухне в её старых сапогах (соседка всё-таки передала) и слушал, как Марина отчитывает его за то, что в холодильнике нет колбасы. Голубые шторы в детской покрылись пылью, но снимать их было некому. Да и незачем. Спектакль окончен, зрители разошлись, а декорации остались. Пылиться и напоминать о том, что самые дорогие вещи — это не шторы и не квартиры. А то, что нельзя купить и нельзя повесить на окно.
Ольга допила чай, вымыла чашку и поставила её в шкаф. На свою полку.
Тишина в квартире была звенящей, но не пустой. Она была наполнена спокойствием. И это было дороже любых квадратных метров.
— Мам, — крикнул Кирилл из комнаты. — Тут кино интересное. Будешь смотреть?
— Иду, — отозвалась Ольга.
Она выключила свет на кухне. Темнота мягко обняла её, стирая остатки прошлого дня. Впереди был вечер. Фильм. И сын, который не спросит: «А можно мне сесть на диван?». Потому что он дома.
И она дома.
Наконец-то.
На следующий день позвонил Виктор.
— Оль… тут это… квитанция пришла. За квартиру. Там долг большой. Ты бы… не могла половину оплатить? Ты же там прописана.
Ольга молчала секунду.
— Вить, а у тебя совесть есть?
— При чём тут совесть? По закону…
— По закону, Витя, ты живёшь там с толпой народа. Воду льёте, свет жжёте. Вот и плати. С Лёши возьми. С Марины. За постой.
— Да у них копейки нет! — взвизгнул Виктор. — Ты хочешь, чтобы нам свет отключили?
— Хочу, — спокойно сказала Ольга. — Очень хочу, Витя. Может, тогда в темноте разглядишь, кто есть кто.
И положила трубку.
В этот раз — навсегда. Сим-карту она сменила ещё вчера, это был старый номер, который она оставила включённым «на всякий случай». Случай настал.
Она вынула симку из телефона, сломала её пополам и бросила в мусорное ведро. Пластик хрустнул сухо и коротко.
Кирилл, наблюдавший за этим, одобрительно кивнул.
— Правильно, мам. Нечего хлам копить.
Ольга улыбнулась.
— Точно, сынок. Хлам надо выбрасывать вовремя. Иначе он начинает портить жизнь.
Они оделись и пошли гулять в парк. Был морозный солнечный день. Снег скрипел под ногами, воздух был вкусным и свежим. Дышалось легко.
Где-то далеко, в душной квартире с голубыми шторами, ругались чужие друг другу люди, деля квадратные метры и остатки еды.
А здесь, на заснеженной аллее, шли двое. Мать и сын. У них не было квартиры, не было машины, не было дачи. Но у них было то, что Виктор потерял навсегда.
Они были семьёй.
И этого было достаточно.
