Нина Степановна тащилась на четвёртый этаж с сумками, в которых явно засел слон. Или два. После шестидесяти любая лестница превращается в Эверест, подумала она и сплюнула про себя какое-то ругательство.
Ключ дрожал в руке. Никак не попадал в скважину. Третья попытка — и тут снизу, из-под лестницы, всхлип.
Тихий. Надломленный.
– Валя?
Тишина.
Нина прислушалась, нагнулась, заглянула под пролёт — и обмерла.
На грязном бетоне, свернувшись комком, сидела Валя. Шуба под ней — та самая, драповая, которую Нина помнила лет двадцать. Валя прижимала её к себе, будто это не шуба, а одеяло. Или саван.
– Господи, Валечка! Да что ж такое?!
Валентина подняла голову. Тушь размазана до подбородка. Губы искусаны. На руке синяк — фиолетовый, размером с мужскую ладонь.
– Нина, прости. Я просто.
– Да ты что говоришь! Вставай! Немедленно! Пошли ко мне!
– Не надо. Я тут… нормально.
– Какое нормально?! Валя, опомнись!
Нина подхватила соседку под руку, потащила наверх. Валентина шла, как сломанная кукла — ноги заплетались, голова моталась. В квартире Нина усадила её на диван, накрыла пледом, сунула в руки кружку с горячим чаем.
– Держи. И рассказывай. Сейчас же.
Валентина молчала. Долго. Потом — тихо, будто боялась самой себя услышать:
– Выставила меня. Ангелка моя… выставила.
– Как выставила? Да она с ума, что ли?!
– Квартира её теперь. Я дарственную оформила. Три года назад.
Нина чуть кружку не выронила.
– Ты что, с ума сошла?!
– Боялась. Думала, умру, и квартира дальним родственникам достанется. Или государству вообще. Решила… внучка же родная. Кому ещё отдавать.
– И она тебя?!
– Замуж вышла. За Кирилла. Типа без работы. Говорит — нам с мужем жить негде, освобождай квартиру, баб. А я… я занимаю место.
– Валя! Так это ж твоя квартира была! Ты её растила!
– Не растила. Делала, что должна. Оксанка, дочь моя, погибла… Ангелке тогда три годика. Я забрала её. Водила, кормила, одевала. Думала… — голос Валентины дрогнул. — Думала, вырастет хорошим человеком.
– Видать, не выросла.
Валентина замолчала. Нина разглядывала синяк:
– Это она?
– Толкнула. Я на тумбочку упала. Она… наверное, не специально.
– Специально или нет — это побои! Валя, надо к юристу! Немедленно!
– Зачем, Нина?
– Как зачем?! Отсудить квартиру! В любой дарственной есть пункт — если даритель пострадал, дарение отменяется!
Валентина покачала головой:
– Не буду. Не буду я её судить. Она же… моя внучка.
– Она тебя на улицу выкинула!
– Всё равно. Пусть живёт.
Прошло две недели.
Валентина ночевала у Нины. Днём помогала ей по хозяйству — мыла посуду, вытирала пыль. Старалась не мешать. Но Нина видела: соседка увядает. Почти не ела. По ночам сидела на кухне, смотрела в стену. Нина один раз вышла в туалет — а Валя сидит, руки сложены на коленях, глаза открыты. Будто не спит, а ждёт чего-то.
– Валя, так нельзя, – сказала Нина утром. – Ты себя убиваешь.
– Ничего я не убиваю. Думаю просто.
– О чём?
– Что я, наверное… плохая бабушка была. Может, избаловала. Может, слишком многое прощала.
– Валя, хватит! Ты сделала всё! А она выросла эгоисткой. Это её выбор!
Валентина молчала.
На следующий день Нина пошла к юристу сама. Взяла документы, что нашла у Валентины, рассказала ситуацию.
Сергей Викторович, молодой парень лет тридцати, внимательно слушал, кивал:
– Понятно. Есть шанс вернуть квартиру. Смотрите — в договоре пункт про отмену дарения, если даритель пострадал. У вашей соседки есть следы?
– Синяки были. Уже почти прошли.
– Надо было сразу фиксировать. Но ничего, свидетелей можно. Вы видели?
– Нет, но соседи наверняка слышали скандал.
– Хорошо. Тогда подаём иск.
Нина вернулась окрылённая:
– Валя! Всё! Подаём в суд!
Но Валентина снова замотала головой:
– Нина, я же сказала. Не буду.
– Почему?!
– Потому что она… — Валентина сглотнула. — Она моя внучка. Я не могу. Выбросить её на улицу. Лучше я сама.
– Валя, она ТЕБЯ выбросила!
– Пусть. Я старая. Мне недолго. А она молодая, ей жить.
– Валя! Ты себя слышишь?! Ты говоришь, будто тебе жизнь не нужна!
– Может, и правда не нужна.
Нина не знала, что ответить. Что тут скажешь.
Прошёл месяц.
Валентина оформила документы в дом престарелых. Нина билась, уговаривала — бесполезно.
– Там хоть за мной присмотрят, — говорила Валентина тихо. — А ты, Нина… ты и так много сделала. Хватит.
И тут в дверь звонок.
На пороге — Ангелина. Бледная, осунувшаяся, с заплаканными глазами.
– Баб. Можно… можно войти?
Валентина молча впустила. Нина скрестила руки на груди, смотрела на внучку с откровенной ненавистью.
Ангелина села на кухне. Молчала. Потом облизнула губы:
– Я… баб, я беременна.
Валентина ахнула — так, что Нина услышала из коридора. Не вскрикнула, не охнула — именно ахнула, будто ей в грудь ударили.
– Как? От Кирилла?
– Да. Два месяца.
– Внученька! Это же… правнук у меня будет!
– Бабушка, — Ангелина заплакала. — Кирилл ушёл. Узнал про беременность и съехал. К другой. Сказал, что не готов к детям.
Валентина подсела, обняла:
– Тихо, тихо, милая. Всё будет хорошо.
– Не будет! Я одна! Работы нет, учёбу бросила! Друзья отвернулись! Родителей нет! Только ты! Баб, только ты!
Нина не выдержала:
– Валя, не ведись! Она тебя месяц назад избила! А теперь пришла жалеть себя!
Ангелина всхлипнула:
– Нина Степановна, я знаю… я дура. Понимаю. Кирилл говорил, мы будем счастливы, он работу найдёт, всё будет хорошо! Я поверила! Думала, бабушка… потом вернётся, когда мы на ноги встанем!
– Вернётся?! Ты хотела, чтобы она на лестнице ночевала, пока ты с бездельником своим жизнь устраиваешь?!
Ангелина молчала.
Валентина гладила её по голове. Внутри рвалось: с одной стороны — боль. С другой — там, внутри внучки, правнук её. Живой. Маленький.
Нина вмешалась:
– Валя! Опомнись! Она специально пришла! Надавить на жалость!
Но Валентина не слушала. Смотрела на Ангелину и думала только об одном: там ребёнок.
Нина всё-таки уговорила.
– Валя, послушай. Даже если ты хочешь помочь, квартира должна быть твоей. Иначе она снова выгонит, как только ей легче станет. Отсуди квартиру — но живите вместе. Ты же не выгонишь беременную.
Валентина согласилась.
Суд шёл месяц. Нина сфотографировала синяки в тот же вечер, когда нашла Валю на лестнице. Валентина не хотела, но Нина настояла. «На всякий случай», — сказала она тогда. И оказалась права.
Свидетели подтвердили скандал. Медицинское заключение нашлось. Решение было однозначным: договор дарения отменён, квартира возвращается Валентине Григорьевне.
Когда бабушка пришла к внучке с постановлением, Ангелина сидела на кухне с огромным животом. Семь месяцев.
– Ангелина. Квартира снова моя.
Девушка побледнела:
– Баб, ты… ты меня выгонишь?
– Нет. Я не такая, как ты. Можешь жить до родов. И после. Но с условием: найдёшь работу и будешь помогать с ребёнком. Обещаешь?
Ангелина закивала:
– Обещаю! Баб, я исправлюсь! Честно!
– Посмотрим.
Ангелина родила мальчика. Назвала Мишей.
Первые два месяца действительно старалась. Вставала по ночам, когда малыш плакал, меняла подгузники, кормила. Валентина помогала, конечно, но внучка казалась изменившейся.
– Нина, смотри! Она старается! — говорила Валентина. — Может, материнство её изменило.
– Посмотрим, — скептически отвечала Нина.
Через полгода Ангелина начала пропадать.
Сначала на пару часов.
– Баб, я к подруге схожу. Присмотришь за Мишей?
Потом на целый день.
– Баб, на собеседование иду. Вернусь вечером.
Потом на ночь.
– Баб, мне надо у Кати переночевать. Миша поел, спит. Ты… ты же справишься.
Валентина справлялась.
Через год Ангелина почти перестала появляться. Раз в неделю заходила, оставляла немного денег, что-то бормотала про работу.
– Баб, ты справишься, да? Ты у нас молодец.
И исчезала.
Нина зашла, когда Валентина качала на руках заплаканного Мишу. Малышу было полтора, он капризничал, не хотел спать. Валентина напевала колыбельную, но голос дрожал.
– Валя. Сколько это будет продолжаться?
– Не знаю.
– Ангелина неделю не появлялась.
– Работает, наверное.
– Работает?! Валя, ты сама веришь?
Валентина промолчала.
– Помнишь, ты рассказывала про Оксану? — продолжила Нина. — Как она родила Ангелину и ушла тусоваться. Как ты растила внучку одна, пока Оксана развлекалась. А потом Оксана погибла, когда Ангелке три было. Валя! Это же повторяется! Ангелина делает то же самое!
– Знаю.
– И что ты будешь делать?
– А что я могу? — Валентина посмотрела на Нину. Глаза пустые. — Отдать Мишу в детдом? Он же мой правнук. Заставить Ангелину через суд? Она сбежит, а ребёнок останется со мной. Я не могу его бросить.
– Валя! Тебе семьдесят четыре! Ты растила дочь, потом внучку! Теперь правнук! Когда это кончится?
– Наверное, никогда.
Нина вздохнула. Сидели молча. Миша заснул на руках у бабушки.
– Знаешь, Нина, — тихо сказала Валентина, — когда я отсудила квартиру, я думала — накажу Ангелину. Что она поймёт, что натворила. Но я не наказала. Я просто дала ей свободу. А себе — новый срок.
– Срок?
– Ну да. Тюремный. Только без решётки. Я снова взялась растить ребёнка, которого родила не я. Снова встаю по ночам, варю каши, хожу в поликлинику. В третий раз, Нина. В третий раз.
– Валя, а ты не думала отказаться?
– Каждый день думаю. Но смотрю на него, — Валентина кивнула на спящего Мишу, — и понимаю: не смогу. Он ни в чём не виноват. Просто родился не в той семье.
– Но это не твоя ответственность!
– А чья? Его матери? Она сбежала. Государства? Отправят в детдом. А там… Нет. Лучше я. Хоть я его люблю.
Нина замолчала.
Прошло ещё четыре года.
Валентине семьдесят девять. Каждое утро она поднималась рано, будила Мишу, кормила завтраком. Мальчик был худеньким, светлоглазым — очень похож на Оксану в детстве. Валентина смотрела на него и вспоминала дочь.
– Баба Валя, а где моя мама? — спрашивал иногда Миша.
– Работает, солнышко.
– А почему не приходит?
– Занята очень.
– А она меня любит?
Валентина каждый раз останавливалась. Хотелось соврать. Но ребёнок не дурак.
– Любит, Мишенька. По-своему.
– А ты меня любишь?
– Больше всех на свете.
Миша обнимал её, и Валентина чувствовала: внутри всё сжимается. Не от боли. От какого-то странного смешанного чувства — любви, усталости, обречённости.
Они шли в садик, держась за руки. Валентина еле передвигала ноги. Семьдесят девять. В голове крутилась эта цифра, как приговор. Семьдесят девять, а она идёт в садик. Как в двадцать. Как в сорок пять. Только теперь колени болят так, что хочется кричать.
Воспитательница встречала приветливо:
– Валентина Григорьевна, как вы? Не устаёте?
– Да нет. Привыкла уже.
– А мама Миши скоро будет приходить?
– Не знаю. Обещала как-нибудь.
Воспитательница кивала понимающе. Таких историй в садике хватало.
Ангелина заехала через месяц. Привезла продуктов, немного денег. Выглядела хорошо: модная стрижка, яркий макияж, новая куртка.
– Привет, баб! Как дела?
– Нормально.
– Миша как?
– Хорошо. Ходит в садик.
– Молодец! — Ангелина присела к сыну, который играл в машинки. — Мишуня, ты меня узнал?
Мальчик посмотрел равнодушно:
– Ты тётя?
Ангелина растерялась:
– Я твоя мама.
– А. Мама. Ты редко приходишь.
– Я работаю, солнышко.
– Баба Валя тоже работает. Она готовит мне кашу и водит в садик.
Ангелина встала, отвернулась. Валентина видела: у неё дрогнули плечи. Может, чувствует что-то? Может, стыдно?
Но через минуту Ангелина повернулась — лицо спокойное:
– Баб, я скоро заберу его. Честно. Как только с жильём определюсь. Есть один вариант. Мужчина хороший. Может, съедемся.
– Угу, — сказала Валентина.
Она давно перестала верить.
Ангелина ушла через полчаса. Оставила деньги, быстро чмокнула Мишу.
– Пока, баб! Звони, если что!
Дверь захлопнулась.
Миша посмотрел на бабушку:
– Баба Валя, а мама меня заберёт?
– Не знаю, Мишенька.
– А ты меня не отдашь?
– Нет, солнышко. Никогда.
– Хорошо. Я с тобой хочу жить.
Валентина обняла его. Слёзы подступали, но она сдержалась. Нельзя плакать при ребёнке.
Вечером, когда Миша заснул, Валентина сидела на кухне одна. Думала. Жизнь прошла не так, как мечталось. Муж умер двадцать три года назад. Дочь погибла семнадцать лет назад. Внучка превратилась в чужого человека. Остался только Миша. Маленький светлоглазый мальчик, которому она не мать, не бабушка — прабабушка.
Нина зашла попить чаю.
– Валя, ты чего такая задумчивая?
– Да так. Думаю о жизни.
– И к каким выводам пришла?
– К тому, что я спасла квартиру, но потеряла жизнь. Снова. В третий раз.
– Валя, перестань себя жалеть.
– Я не жалею. Просто… констатирую. Я вырастила дочь — и она погибла. Растила внучку — она меня предала. Теперь ращу правнука. И знаешь, что самое страшное?
– Что?
– Я понимаю: он вырастет и, возможно, тоже уйдёт. Потому что так устроено. Дети вырастают и уходят. Но я думаю — он уйдёт не просто жить. Он уйдёт, как Ангелина. Потому что я избалую его. Потому что не смогу отказать. Люблю слишком сильно.
– Валя, ты не виновата в том, что Ангелина такая.
– Виновата. Я позволяла всё. Прощала всё. Думала — любовь исправит. Не исправила.
– Но ты же не бросишь Мишу?
– Нет. Не брошу.
– Тогда зачем терзаешься?
– Потому что понимаю: я обречена повторять снова и снова. Это мой замкнутый круг, Нина. Я не могу выйти. Потому что люблю.
Нина обняла подругу. Сидели молча, пили остывший чай.
Утром Валентина встала, как обычно. Разбудила Мишу, сварила кашу. Мальчик сонно жевал, тёр глаза.
– Баба Валя, а ты старенькая?
– Да, Мишенька. Старенькая.
– А ты не умрёшь?
– Когда-нибудь умру. Все умирают.
– А я что буду делать?
– Вырастешь. Станешь большим. Будешь жить своей жизнью.
– А мама придёт?
– Может быть.
– А если не придёт?
– Тогда государство о тебе позаботится.
– Я не хочу к государству. Я хочу с тобой.
Валентина погладила его по голове:
– Я тоже хочу, солнышко. Но так не бывает — чтобы всегда вместе.
Они оделись, пошли в садик. Валентина держала Мишу за руку, и с каждым шагом чувствовала: колени болят, спина ноет. Семьдесят девять лет. В этом возрасте обычно сидят дома, смотрят телевизор. А она водит правнука в садик.
Когда дошли до ворот, Миша обернулся:
– Баба Валя, ты меня вечером заберёшь?
– Конечно, Мишенька.
– Точно?
– Точно.
Мальчик убежал в группу. Валентина стояла у ворот, смотрела ему вслед. Потом развернулась, медленно пошла домой.
Нина поджидала у подъезда:
– Валя, сходим в поликлинику. Тебе давно надо обследоваться.
– Зачем?
– Как зачем? Ты плохо выглядишь. Устаёшь.
– Нина, я просто старая.
– Всё равно надо.
Валентина махнула рукой, но согласилась.
В поликлинике врач долго смотрел анализы, качал головой:
– Валентина Григорьевна, вам нужен покой. Серьёзный. Сердце не в лучшем состоянии. Давление скачет. Я выпишу лекарства, но главное — меньше нервничать, больше отдыхать.
– Хорошо, доктор.
– У вас есть кто-то, кто может помочь?
– Правнук есть.
– Правнук? Сколько ему?
– Пять.
Врач вздохнул:
– Понятно. Ну, постарайтесь хотя бы лекарства принимать.
– Постараюсь.
Они вышли. Нина спросила:
– Что сказал?
– Да так. Сердце пошаливает.
– Валя! Тебе нельзя столько на себя брать!
– А что делать? Миша без меня не выживет.
– Валя, но ты тоже можешь не выжить!
– Ну и ладно. Зато он пока со мной.
Нина замолчала.
Вечером Валентина забрала Мишу. Они шли домой, и мальчик рассказывал: как играли в прятки, как воспитательница читала про Колобка.
– Баба Валя, а почему Колобок от всех убежал, а лиса съела?
– Потому что неосторожным был.
– А если бы был осторожным?
– Тогда, может, не съела бы.
– А ты меня съешь? — засмеялся Миша.
– Нет, Мишенька. Я тебя не съем. Я тебя люблю.
Дома Валентина приготовила ужин. Простой: гречка с котлетами. Миша уплетал, а бабушка смотрела и думала: сколько у неё сил? Год? Два? Пять?
Когда Миша вырастет, кто будет рядом? Ангелина? Вряд ли. Она окончательно исчезла. Раз в несколько месяцев звонила, обещала приехать — не приезжала.
Может, Миша повторит её судьбу? Вырастет, уйдёт, бросит кого-то, кто его любит?
Замкнутый круг, думала Валентина. Нескончаемый.
– Баба Валя, ты чего грустная? — спросил Миша.
– Да так. Думаю о разном.
– О чём?
– О тебе.
– А что обо мне?
– Что ты хороший мальчик. И что я тебя очень люблю.
Миша подошёл, обнял:
– Я тоже тебя люблю, баба Валя. Больше всех.
Валентина прижала его. Слёзы текли по щекам, но вытирать не стала. Пусть текут.
Она спасла квартиру. Отсудила у внучки, которая предала. Но какой толк? Квартира осталась, а жизнь ушла. Снова. В третий раз.
И самое страшное: если бы можно было вернуться назад, она сделала бы всё точно так же. Потому что не умела иначе. Потому что любовь оказалась сильнее здравого смысла.
Миша сопел во сне, а Валентина слушала это сопение и считала — раз, два, три, — будто боялась, что оборвётся.
Нина пришла утром:
– Валя, ты всю ночь не спала?
– Спала. Немного.
– Валя.
– Что?
– Ты знаешь, что это неправильно?
– Знаю.
– И всё равно будешь?
– Буду.
Нина вздохнула. Валентина гладила Мишу по голове — он спал, свернувшись калачиком — и думала: она гладила так Оксану. Потом Ангелину. Теперь Мишу.
Замкнутый круг.
Она смотрела на правнука и ненавидела себя за то, что любит его. Потому что эта любовь — её проклятье. Потому что она знала: всё повторится. Он вырастет. Уйдёт. А может, и предаст.
Но она не могла иначе.
Не умела.
И это было хуже любого приговора.
