— Опять эти сосиски? — Зинаида ткнула вилкой в тарелку так, будто сосиска лично взяла у неё в долг и не отдала.
— Нормальные, классические, по акции, — мирно сказал Коля, подвигая к ней хлеб.
— Нормальные у людей зарплаты, — отрезала она. — А у нас — сосиски и туалетное мыло, от которого руки как наждак.
Он вздохнул и начал методично резать сосиску кружочками.
— Сейчас везде режут, отдел трясут, — пробормотал он. — Спасибо, что вообще держат. У нас в городе этот завод один живой остался, остальные либо развалили, либо в складские комплексы переделали.
— Ты как попугай, честное слово, — Зина придвинула к себе солонку. — Тебе сорок девять, внук в школу в следующем году пойдёт, а ты всё: «Спасибо, что держат». Может, ты им ещё спасибо скажешь, что стул дают, когда сидишь на совещаниях?
— Зин, — он криво усмехнулся. — Я в отделе снабжения, а не в дворце. Бумаги, счета, поставщики, торги эти дурацкие… Не нравится им человек — щёлк, и нового возьмут. Мне бы до пенсии дотянуть, а не геройствовать.
— До какой пенсии, Колян? — она всплеснула руками. — Ты новости вообще включаешь? Они там пенсионный возраст каждый год поднимают, а ты за свои сорок тысяч держишься.
Он промолчал, опустив глаза в тарелку. Десять лет на заводе, как по натянутой верёвке, и правда жалко потерять.
— Он как в норе сидит, — жаловалась Зина по телефону Тамаре, вытаскивая из машинки его рабочие штаны с вытянутыми коленями.
— Я ему про зарплату, а он мне про «стабильность».
— Ой, не начинай, — отозвалась Тамара, на фоне лаяла её вечно нервная собака. — Мой такой же был, пока я сама к его шефу не сходила.
— В смысле — сама? — Зина даже присела на табуретку.
— В прямом, — оживилась подруга. — Пришла и говорю: «Так и так, Семён Петрович, вы моего мужа на бесплатных переработках гробите, а у нас дети, кредиты и собака нервная». Поскандалила, поплакала, они там перепугались. Через месяц оклад подняли.
— И тебя никто не послал? — подозрительно уточнила Зина.
— Да кому мы нужны, чтобы нас посылать, — фыркнула Тамара. — Не жди ты от своего Коли смелости. Хочешь жить нормально — действуй сама.
Зина вдруг с обидой подумала, что ждёт от мужа чудес, а сама боится даже в ЖЭК позвонить.
Через два дня она стояла у проходной завода, кутаясь в шарф и переминаясь с ноги на ногу. Здание было серое, всего пара светящихся окон да облупившаяся табличка.
— Мне к Геннадию Викторовичу, начальнику отдела снабжения, — сказала она охраннику, стараясь говорить уверенно.
Тот скептически оглядел её с ног до головы.
— По записи?
— Жена Николая Сурина, — выдала она. — У них с начальником срочный разговор.
Охранник вздохнул, поднял трубку, отвернулся.
— Алло, это проходная. Тут жена Сурина, говорит, к Геннадию Викторовичу по личному… Ага… угу… передам.
Он повесил трубку и нехотя махнул рукой.
— Идите, вас проводят. Сказали, примет.
Кабинет Геннадия Викторовича оказался неожиданно уютным: жалюзи, цветок в углу и на столе рамка с фотографией — море, лежаки, он в шляпе, рядом жена в сарафане.
— Слушаю вас, — сказал он сухо, откладывая бумаги.
— Я недолго, — Зина сжала сумку. — Вы моего Кольку, простите, Николая Сергеевича, совсем загнали. Он пашет за троих: все ваши бумаги, поставщики, тендеры, — домой приходит как выжатый, а денег — только на коммуналку и сосиски по акции. Так жить нельзя.
Начальник чуть приподнял бровь.
— Ваш муж у нас не в рабстве, — ровно сказал он. — Взрослый человек, если его что-то не устраивает, он может самостоятельно…
— Он боится, — перебила Зина, и голос дрогнул. — Вы там всех так напугали этими сокращениями, что они слова лишнего сказать не могут.
Она заметила рамку с морем.
— Вы вот на море ездите, — вспыхнула она, кивая на фотографию. — У вас там всё включено, коктейли. А мой Коля вам переработки бесплатно отрабатывает. Почему какие-то балбесы на джипах, а мой — без прибавки? Я требую пересмотреть ему зарплату!
— Женщина, вы вообще понимаете, с кем разговариваете? — в голосе появился лёд.
— С человеком, который сидит на шее у моего мужа, — рявкнула она.
Он помолчал, откинулся на спинку кресла.
— У нас недавно была проверка, — сказал он наконец устало. — Меня самого сверху так прижали, что я теперь за любой скандал отвечаю. Но раз вы уж пришли… С окладом разберёмся. Не переживайте.
Зина вышла из кабинета с чувством победы. По дороге домой мысленно тратила будущие деньги: новый пуховик, внуку Мишке кроссовки нормальные, может, и на море — пусть не Турция, но хоть Крым.
Телефон зазвонил, когда она мыла посуду. Руки были в пене, телефон — на подоконнике. На экране высветилось: «Коля».
— Да, любимый! — почти пропела она, зажав трубку плечом.
— Ты что наделала?! — голос был чужой, сорванный. — Зина, ЧТО ты наделала?!
У неё мгновенно заледенели пальцы.
— В смысле?..
— Меня только что вызвали к начальству, — проговорил он, спотыкаясь. — Сказали, что я решаю свои «семейные вопросы» через скандалы и бабьи истерики. Что из-за меня их таскают по кабинетам. И что отделу такие сотрудники не нужны. Мне предложили написать заявление по собственному.
Телефон вдруг стал тяжёлым.
— Подожди… как — по собственному? — еле выдавила она. — А если не подпишешь?
— Сказали, найдут повод уволить по статье, — глухо ответил он. — Ты зачем туда ходила, Зина? Кто тебя просил?
— Я… я хотела как лучше… — язык не слушался. — Чтобы тебе подняли… чтоб уважали…
— Поздравляю, — горько усмехнулся он. — Ты мне сейчас так «подняла», что я уже вахты в голове считаю. Завтра что, на север поеду? Или в такси ночами?
— Коленька, не надо на вахты! — сорвалась она на визг. — Пожалуйста, подожди, не подписывай! Я сейчас всё исправлю.
— Сиди дома и ничего больше не исправляй, — сказал он так тихо, что это прозвучало страшнее крика, и отключился.
Зина схватилась за край стола. В ушах стоял звон.
Ночью Коля вернулся поздно. Его шаги в коридоре звучали тяжело.
— Я борщ сварила, — тихо сказала Зина.
Он снял куртку, повесил на спинку стула, сел и какое-то время просто смотрел на стол, где остывал борщ.
— Спасибо, не хочу, — произнёс он.
Она вцепилась в спинку табуретки.
— Коль, ну правда… — Зина села напротив. — Я не думала, что так выйдет.
Он поднял глаза. Там была не только злость, но и усталая пустота.
— А надо было думать, — сказал он. — Это моя работа, Зин. Моя репутация. Я десять лет там как по нитке ходил: без скандалов, без больничных, без опозданий. Вышел из строя только один раз — когда ты туда припёрлась.
— Я завтра к нему пойду и всё объясню, — быстро заговорила она. — Скажу, что вспылила, что у меня характер дурацкий, что ты вообще не знал.
— Делай что хочешь, — он отодвинул тарелку. — Мне уже всё равно.
Утром, стоя снова у той же двери, она чувствовала себя школьницей у директора. Ладони вспотели, рот пересох.
— Войдите, — донеслось изнутри.
Геннадий Викторович выглядел ещё более уставшим.
— Ещё раз вы? — он откинулся на спинку.
— Я… извиниться, — выдохнула Зина. — Я вчера была неправа, говорила сгоряча. У меня язык без тормозов. Коля вообще не знал, что я к вам иду. Он у вас работает, как вол, вы сами знаете. Пожалуйста, не наказывайте его за мою дурь.
Он долго молчал, крутил в пальцах ручку, потом снял очки и потёр переносицу.
— Вы понимаете, что поставили меня в идиотское положение? — наконец произнёс он. — У нас тут не сельпо, чтобы жёны ходили разбираться. Сверху уже неделю требуют: никакой самодеятельности, никакого негатива. После проверки мне сказали: «Ещё один скандал — полетишь сам».
— Понимаю, — прошептала она. — Честное слово. Но может как-то… не увольнять его?
Он тяжело вздохнул.
— Ладно, — сказал вдруг. — Я сегодня говорил с директором. Убедил, что ваш муж толковый, и не виноват в том, что дома у него… эмоциональный тыл, — он криво усмехнулся. — Его не уволят.
Зина чуть не присела прямо там от облегчения.
— Правда?
— Но, — он поднял палец, — в отделе снабжения он больше работать не будет. С завтрашнего дня переводим его на склад, кладовщиком. Зарплата будет тридцать пять вместо сорока, премий не будет. Зато без тендеров, без переговоров и без лишних нервов. Учёт, приёмка, инвентаризация.
— То есть… работу ему оставят? — переспросила она.
— Оставят, — кивнул он. — Но если вы ещё раз сюда придёте — в следующий раз я ничего не смогу сделать.
— Я сюда больше… никогда, — быстро закивала Зина. — Спасибо вам большое.
Вечером Коля молча сел за стол. На тарелке лежала сосиска и домашняя котлета — не очень красивая, но пахла вкусно.
— Ну? — Зина стояла напротив, сжимая полотенце. — Меня сегодня обратно не выгнали.
— Знаю, — сказал он. — Геннадий Викторович сам со мной поговорил.
Он повертел вилку в руках.
— Я на склад иду, — произнёс он. — Минус пять тысяч. Премий не будет. Вместо поставщиков — поддоны считать. Но работу оставили.
Зина опустилась на стул.
— Коль… прости меня, — тихо сказала она. — Я правда поняла. Больше в твои дела не полезу. Я ж думала…
— Я знаю, что ты думала как лучше, — он уткнулся взглядом в котлету. — Но иногда «как лучше» — это просто не лезть.
Они посидели в тишине. Из комнаты доносились мультики — внук смотрел телевизор, не чувствуя, что у взрослых своя драма.
— Склад — тоже не помойка, — наконец сказал Коля. — Тихо будет. Без совещаний, где все умные. Я, может, и высплюсь впервые за много лет.
— Будем экономить, — кивнула Зина. — Меньше сосисок, больше картошки. Мишке сапоги на зиму в комиссионке посмотрим — там хорошие попадаются.
— И меньше походов к начальству, — добавил он, глядя на неё чуть мягче.
— Это точно, — поморщилась она. — Я туда теперь только через твой… в общем, никогда.
Он хмыкнул и отрезал кусок котлеты.
— Вкусно, — признал он.
— Вот и молчи, — вздохнула Зина, чувствуя, как отпускает. — Молчи и ешь. Это теперь моя зона — котлеты. А твоя — работа.
Она поймала себя на мысли, что где-то в соседних домах сидят такие же Зины, которые уверены, что лучше мужей знают, как им работать, и так же чешутся «поговорить с начальством».
И очень надеялась, что хоть парочка из них успеет вовремя прикусить язык.
