Галина Павловна стояла на кухне, опершись о подоконник, ее глаза говорили о том, что эта женщина не прощает. Особенно, когда речь идет о том, что для нее дорого. А Николай был для нее не просто мужем. Он был опорой, последней ниточкой к спокойствию, почти наградой за прожитые, порой очень тяжелые годы. И потому вина Елены, как Галина Павловна считала, была непростительной.
Галя часто повторяла: «Я поздно встретила свое счастье, но уж нашла, значит, за него держусь». И действительно, когда Николай появился в её жизни, она будто помолодела. Начала краситься, выбирать платья, пропала её вечная сутулость, будто с плеч кто-то снял мешок забот. Но Лена… Лена смотрела на всё это иначе.
Лена вообще выросла самостоятельной, резкой, со своим взглядом на мир. Она рано поняла: если не будешь думать головой, никто за тебя думать не станет. И к мужчинам у неё был обычный, сухой, практичный подход. Когда мать впервые привела в дом Николая, Лена едва заметно поморщилась. Не то чтобы он был плохим человеком. Просто… чужой. Часто бывает так: человек входит… и всё становится как-то не так. Так вот Николай был именно таким.
Сначала Лена молчала. Вела себя корректно, отстранилась. Но когда мужчина стал появляться всё чаще, когда стал распоряжаться на кухне, включать свои каналы по телевизору, чинить люстру, оставлять свои вещи в коридоре, Лена напряглась. Она жила с матерью, помогала по дому, тянула половину расходов. Ей казалось: этот мужчина пришёл жить на все готовое. А Галина Павловна будто ослепла.
— Мам, — говорила Лена, — ты уверена, что это всё правильно? Ты его не знаешь.
— Я взрослая женщина, — отрезала Галина Павловна. — Не тебе меня учить.
И всё. Дальше разговор никуда не шёл.
Но и Лена не была ангелом. Она очень боялась, что Николай вытеснит её из дома. Что матери будет достаточно его, а дочь так, тень на пороге. И страх часто толкает нас на глупости. Она начала приглядываться. Замечать. Каждый его промах становился для неё доказательством: «видишь, он не тот». Каждое неловкое слово — повод уколоть.
Она не делала этого открыто, Лена была умнее. Всё тихо, аккуратно. Сарказм — вроде шутка, но неприятная. Задержали зарплату? Лена «случайно» оставила на видном месте квитанции, чтобы он понял: да, в этом доме всё оплачивают она и мать. Забыл купить хлеб? Лена непроизвольно вздыхает, будто делая выводы о его хозяйственности.
А Николай терпел. Терпел долго. Терпел слишком долго, как теперь говорит Галина Павловна. И Галя не видела, как Лена закрывала перед ним дверь холодильника, делая вид, что не заметила. Как бросала едкие фразы, когда он проходил мимо. Как смотрела на него снисходительно, как на случайного попутчика.
Галина Павловна была влюблена и слепа. Она видела только одно: Лена недовольна, но времени пройдёт немного, и она привыкнет. Переживёт. Всё наладится. Так нередко думают люди, когда им хочется сохранить тепло.
Но вот однажды Николай пришёл домой поздно, сел на кухне в майке, плечи сгорблены, на лице жуткая усталость, смешанная с какой-то решительностью. Он молчал. Молчание было тяжелее любого скандала. И Лена сразу поняла: что-то надломилось.
— Коль, что случилось? — Галина Павловна присела рядом.
Он посмотрел сначала на неё, потом на Лёну, словно собирался что-то взвесить. И тихо сказал:
— Я ухожу.
Лене показалось, что эти слова разнеслись по всему дому, как удар. Но Галина Павловна будто не услышала. Она даже улыбнулась нервно, будто решила, что Николай шутит.
— Куда ты? Зачем? С ума сошел?
— Я устал, Галя. Устал жить там, где меня не ждут.
Он сказал это без обвинения. Просто констатировал факт. И вот тогда Галина Павловна посмотрела на Лёну так, будто увидела в ней чужого человека.
Николай ушёл через полчаса. А Галина Павловна закрыла дверь, повернулась к дочери и сказала:
— Это ты. Ты его выгнала.
После ухода Николая дом будто впал в глухое онемение. Даже часы на стене тикали тише, чем раньше. Лена привыкла к тому, что тишина — её пространство, её защита, но теперь она начала действовать на нервы. Галина Павловна ходила по квартире так бесшумно, что Лене казалось: она растворяется в этой обиде, в этой злой тишине, как сахар в кипятке.
В первое утро после ухода Николая Лена проснулась от того, что дверь на кухню хлопнула сильнее обычного. Нет, мама не хотела её напугать, просто руки у неё дрожали.
— Мам, ты ела? — осторожно спросила Лена.
— Не голодна, — коротко бросила Галина Павловна и отвернулась к плите.
Она не повышала голос, не упрекала напрямую, но её молчание стало как приговор. Каждый раз, когда Лена заходила в комнату, мать будто напрягалась. И эта натянутость пульсировала между ними, как тугая струна.
Лена, конечно, пыталась разговаривать. Но не сразу, два дня она ждала, что мать сама придёт в себя, что поймёт: мужчина взрослый, принимает решения сам. Но Галина Павловна не была из тех, кого можно «оставить на время». Она жила эмоциями. И если уж решила, что дочь виновата, отступать не собиралась.
На третий день Лена всё-таки села напротив неё за столом.
— Мам, давай поговорим. Ты же понимаешь, что Николай ушёл не из-за одной меня. У вас там… наверное, тоже были какие-то моменты.
Галина Павловна подняла глаза. Глаза эти были сухие, без слёз, но упрямые.
— Нет, Лена. Между нами всё было хорошо. Это ты ничего не хотела видеть.
— Я не мешала вам жить, — возразила Лена. — Да, я была против того, что он бы полностью переехал, но…
— «Но»! — перебила мать. — У тебя всегда есть это «но». Ты не дала мне шанса. Ни ему, ни мне. Ты всё время смотрела на него так, будто он вор в нашем доме. И ты думаешь, он этого не замечал?
Лене стало неприятно. Внутри будто кто-то что-то сжал. Да, она не скрывала своего отношения. Но чтобы всё настолько…
— Мам, — она попыталась взять её за руку, — ты же знаешь, я просто переживала за тебя.
— Переживала? — горько усмехнулась Галина Павловна. — Нет, Лена. Ты ревновала. К кому… я уже сама не знаю. Может, к тому, что у меня наконец появился человек. Может, к тому, что я улыбаться стала без твоей помощи.
Эти слова ударили сильнее любого скандала. Лена смотрела на мать и в какой-то момент поняла: спорить бесполезно. Галина Павловна не хотела слышать. Она хотела обвинять. Ей нужен был виновный, кто угодно, только не она сама и не тот мужчина, которого она так бережно вырастила в своей голове до идеального образа.
С того дня отношения окончательно испортились.
Мать стала приходить домой позже, чем обычно. Иногда даже слегка надушенная, будто встречалась с кем-то или просто старалась проводить меньше времени в квартире. Лена иногда слышала, как она по вечерам вслух говорит: «Коля бы это починил… Коля бы так не сделал… Коля всегда понимал…» И каждый раз в этих фразах чувствовалось: неправильная Лена, а он правильный.
В квартире постепенно исчезали его вещи. Одежда, книги, его любимая кружка — всё это Галина Павловна аккуратно складывала и убирала в шкаф на балконе. Казалось бы, так делают, когда хотят забыть. Но нет, она не забывала, она создавала маленькое святилище воспоминаний, чтобы ещё сильнее держаться за прошлое.
Лена видела, как мать бережно гладит воротник его старой рубашки, как поправляет книгу, лежащую на полке. И каждый раз ей казалось: Николай и не ушёл бы настоящим образом, если бы его присутствие не подпитывалось этой болезненной привязанностью.
Но самое тяжелое началось, когда Галина Павловна перестала разговаривать с дочерью о бытовых вещах. Проще было самой нести тяжёлые сумки, чем попросить Лёну. Проще было починить смеситель, чем сказать: «позови мастера». Она всё делала сама демонстративно, словно говоря: «Справлюсь. Ты мне не помощник».
Лена постепенно начала тянуться к тишине своей комнаты, лишь бы не сталкиваться с этим ледяным взглядом матери. Она понимала, что их жизнь сломалась. Но никак не могла понять, когда именно всё пошло так глубоко.
И вот однажды вечером, спустя ещё одну неделю того странного, обвиняющего затишья, Галина Павловна сказала фразу, которая стала поворотной:
— Знаешь, Лена… Ты можешь сколько хочешь оправдываться. Но пока ты под моей крышей, ты будешь помнить, что разбила мою жизнь.
После того разговора на кухне Лена долго не могла прийти в себя. Вроде бы всё, что произошло, она ожидала, ну не мог человек бесконечно терпеть её колкости, это было ясно. Но одно дело понимать, другое — жить в доме, где теперь каждый её шаг звучит как предательство. Мать не кричала и не устраивала сцен, но тишина, в которой та существовала, была хуже любого скандала. Будто бы каждый хлопок дверцей, каждое движение в коридоре отдавалось мыслью: «Ты виновата».
Галина Павловна с утра и до вечера ходила по дому чужой. Вчерашняя хозяйка, уверенная, спокойная, теперь превратилась в женщину, которая не знает, куда деть руки. Она то садилась на край дивана, то вставала, делала шаг в сторону кухни, но останавливалась, будто там теперь не её пространство. В глазах читалось ожидание. Будто Николай вот-вот позвонит, войдёт, скажет: «Галя, да брось ты, давай всё забудем». Но телефон молчал. И от этого Галина Павловна как-то странно сутулилась, будто времена, когда она впервые осталась одна после развода, снова догнали её и ударили по спине.
Лена пыталась говорить. Несколько раз она подходила, садилась рядом, начинала осторожно:
— Мам, давай обсудим…
Но мать поднимала на неё взгляд такой тяжёлый, что любые слова тут же застревали в горле.
Иногда Лена слышала, как Галина Павловна тихонько разговаривает сама с собой на кухне.
— Сама виновата…
— Надо было Лёну жёстче держать…
— Николай… зачем ты так…
Лена в те моменты чувствовала себя маленькой девочкой, которая разбила что-то дорогое и теперь боится даже подойти объясниться. Хотя, если честно, вина у неё была… странной. Она понимала, что не была права. Понимала, что вела себя мелко, местами жестоко. Но вместе с этим внутри не отпускало чувство: да, она колола, но разве Николай был безупречен? Разве он не приходил домой с видом человека, который делает одолжение? Разве, если мужчина действительно любит женщину, он уходит, как только на пути появляется препятствие?
От всех этих мыслей Лена ложилась спать поздно, ворочалась, вставала ночью пить воду, ходила по дому, боясь разбудить мать. Комнаты казались пустыми, а коридор — длиннее, чем раньше. Без Николая дом не стал спокойнее, наоборот, будто стены впитали конфликт и теперь отдавали его эхом.
Пару раз Лена пыталась позвонить Николаю. Не чтобы вернуть, нет. Просто поговорить, объясниться. Сказать слова, которые не сказала, потому что гордость была выше здравого смысла. Но Николай не брал трубку.
Галина Павловна заметила. Конечно, заметила. Она замечала всё, но ничего не говорила. Только как-то вечером, проходя мимо, бросила равнодушно:
— Не трать время. Он сделал выбор.
И вот тут Лена ощутила что-то похожее на страх. Не страх потерять мужчину — она его и не теряла. А страх потерять мать. Вернее, её доверие. Её тепло. Потому что сейчас Галина Павловна смотрела на Лёну так, будто они чужие. Будто между ними теперь разлом, и неизвестно, смогут ли они его когда-нибудь перейти.
На работе Лена ловила себя на том, что не может сосредоточиться. Коллеги спрашивали, что случилось, но она отмахивалась. Она не хотела рассказывать никому, потому что чувствовала: ей не поверят. Или, наоборот, скажут что-то вроде: «Ну так сама виновата». Она не была готова к этим словам.
А дома… дома атмосфера сгущалась. Галина Павловна почти не ела. Пальцы её дрожали, когда она пыталась заварить чай. Иногда она долго сидела у окна, глядя в сторону дороги, будто ждала, что Николай пройдёт мимо, позвонит, появится хоть краем тени.
Лена пыталась занять её: предложить сходить в магазин, пройтись в парк, навестить тётю Зою. Мать отказывалась всегда. Лена чувствовала: Галина Павловна не живёт, а пережидает бурю, надеясь, что та как-то сама рассосётся. А если не рассосётся, значит, так и надо.
И тогда Лена подумала: а может, она и правда виновата не только в уходе Николая. Может, она виновата в том, что мать теперь снова одна. Что спустя годы, когда Галина Павловна наконец почувствовала себя женщиной, любимой, нужной, Лена взяла и разбила ей счастье.
Эта мысль ночами душила её сильнее любых упрёков.
И всё бы так и продолжалось, но однажды утром Лена услышала, как мать тихо плачет в ванной. Сначала она подумала, что показалось, вода шумела, звук был приглушённый.
Галина Павловна стала, наоборот, словно громом поражённая, но при этом — удивительно собранная. Она сидела на кухне, положив руки на стол, не плакала, не причитала. Взгляд у неё был прожигающий. Лена ощутила себя подростком, который провинился и ждет наказания.
— Скажи мне, — спокойно начала Галина Павловна, — ты этого хотела?
Лена тяжело вздохнула. Она была готова к обвинениям, к скандалу, но не к такому спокойствию. В нём чувствовалась сила, железная, как рельсы, по которым уже ничего не свернет.
— Мам… я не хотела, чтобы ты страдала. Но я не могла принять его. Он чужой был тут.
— Чужой… — Галина Павловна чуть усмехнулась. — А ты дала ему хоть один шанс стать своим?
Лена не ответила. Что-то в груди неприятно заныло.
— Ты ведь решила всё заранее, Лен. Как только он переступил порог. Решила: не нужен. И начала ломать. Только делала так, чтобы выглядело будто случайно. Но я всё видела. — Галина Павловна подняла глаза. — Да, я была влюблена… но не слепа.
Лена опустила голову. Это было неожиданно. Мать знала. Всё знала. Просто молчала.
— Мам, я боялась, — честно призналась Лена. — Боялась, что он займёт моё место. Что ты перестанешь нуждаться во мне. Что я стану… лишней.
Эти слова вырвались как будто сами. И после них в кухне снова наступила тишина.
Галина Павловна вдруг встала, подошла к окну, чуть отодвинула штору.
— Лен, да не занимал он твоё место. Он просто… жил рядом. Разве так много я просила? Чуть тепла, чуть понимания… Он делал меня счастливой.
Мать не плакала. Но голос у неё подрагивал.
— Теперь всё. Он не вернётся. И я останусь одна.
Лена почувствовала, будто в ней что-то оборвалось. Она подошла, взяла мать за руку.
— Мам, я с тобой. Ты не одна.
Но Галина Павловна медленно, аккуратно, как будто стараясь не обидеть, убрала свою ладонь.
— Нет, Лена. Это не одно и то же. Ты — дочь. А он… — она закрыла глаза, — он был мужчина, которого я любила.
Лена замолчала. Она понимала, что сейчас любое слово будет хуже приговора.
А вечером, когда Лена заваривала чай и попыталась принести матери кружку, та тихо сказала:
— Не надо. Я сама.
Это прозвучало не как отказ. А как первая стенка, воздвигнутая между ними.
Прошли дни, недели. Они жили как соседи, которые вынуждены делить пространство. Слова звучали только по делу. В доме было всё так же чисто, уютно, но воздух стал тяжелым.
А Галина Павловна… она будто сжалась. Иногда сидела с фотографией Николая, гладила её пальцем и вздыхала так, что Лене хотелось выбежать на улицу, лишь бы не слышать.
Но когда Лена пыталась подойти, поговорить, мать холодно отстранялась.
— Это ты стекло разбила. Чини теперь сама.
Так она однажды сказала. И Лена поняла: речь не о стекле.
Когда здоровье человека слабеет, часто обнажается всё то, что он долгие годы скрывал. Становится ясно, что ему важно, а что — нет. Вот так же и с Галиной Павловной: болезнь не сломала её обиду, а лишь заострила её.
Врач сказал: сердце. Нужен покой, режим, отдых. Но какой там покой, если в душе у женщины пожар, от которого стены закоптились?
Лена старалась ухаживать за матерью: готовила, покупала лекарства, помогала спускаться вниз, сопровождала на обследования. Делала всё, что могла. И даже больше. Но между ними всё равно стояла невидимая стена.
Однажды вечером, когда Лена помогала матери лечь, Галина Павловна вдруг прошептала почти без сил:
— Ты думаешь, я не вижу, как ты мучаешься? Вижу. Но… мне всё равно. Ты и должна теперь мучиться.
Лена закрыла глаза. Ей хотелось уйти, хлопнуть дверью, выбежать на улицу, кричать… но она осталась. Укрыла мать пледом, поправила подушку.
— Мам, я понимаю, что ты страдаешь. Но я тоже человек. Я тоже могу ошибаться.
— Да. Только твои ошибки мне стоили любви, — сказала мать тихо ослабшим голосом.
Эта фраза навсегда осталась у Лены под кожей.
Время шло, состояние Галины Павловны ухудшалось. Лена перевела её в отдельную комнату, поставила тумбу с лекарствами, тонометр для контроля давления. Теперь дом жил в ритме болезни: таблетки, уколы, визиты врачей. И всё на Лениных плечах.
Иногда, в моменты слабости, Галина Павловна вдруг начинала звать Николая. Как зовут того, кто должен бы быть рядом. Лена слышала эти тихие, болезненные «Коля… Коль…» и каждый раз внутри будто что-то надрывалось.
Но однажды… произошло то, что Лена никогда не забудет.
Галина Павловна лежала с закрытыми глазами, бледная, еле дышащая. Лена тихо сидела рядом, держа мать за руку. И вдруг Галина Павловна прошептала:
— Лена… не уходи… Я боюсь.
— Я здесь, мам, — ответила Лена. — Я никуда не уйду.
Мать открыла глаза.
— Если бы ты тогда… — начала она, но Лена перебила:
— Мама. Хватит. Это всё уже было. Мы обе ошибались. Ты — потому что слишком сильно цеплялась. Я — потому что боялась потерять тебя. Но итог один: мы обе потеряли мир.
Галина Павловна долго молчала. А потом сказала:
— Прости меня, если можешь.
Лена наклонилась, поцеловала мать в лоб.
— Прости и ты меня.
И в этот момент Лена поняла: никакой Николай не был причиной разлада. Настоящая причина мамин страх, остаться одной. Ленин — быть ненужной. А страхи всегда сталкивают людей друг с другом, как сильный ветер ломает тонкие ветви.
Через несколько месяцев Галины Павловны не стало.
Лена долго сидела у окна после похорон, смотрела на двор, где когда-то Николай чинил лавочку, где они втроём пили чай летом, где смеялись, спорили, жили. И вдруг она ясно осознала: мать любила её всегда. Просто любовь эта была загромождена болью, обидой, потерями.
А Николай был всего лишь поводом. Трещина пошла не от него. Она была всегда между взрослой женщиной, мечтающей о личном счастье, и дочерью, цепляющейся за единственное своё «семейное место».
Лена тихо прошептала:
— Мам, если бы можно было всё начать заново…
Но начать заново уже было невозможно.
