Иногда жизнь подбрасывает такие мелочи, от которых внутри всё дрожит сильнее, чем от больших трагедий. Вот и Ульяна с самого утра ходила будто на иголках. Степан перед работой как обычно выпил кофе, завязал галстук, обнял её на прощание и сказал спокойным тоном, что вечером они идут на день рождения к его матери, Кларе Александровне. Напомнил, что подарок уже готов, лежит в шкафу, и что лучше бы они вышли пораньше, чтобы не опоздать. Всё было, как всегда.
А потом он перестал отвечать на ее звонки.
Сначала Ульяна просто удивилась: у Степана рабочие встречи, совещания, мало ли, какие еще дела. Но к обеду её уже мутило от тревоги. Она снова набрала его, гудки прошли в пустоту. К вечеру она ловила себя на том, что ходит по квартире кругами, как зверь в клетке, и каждые три минуты проверяет телефон. Степан не из тех, кто выключает звук. Если не может говорить, хотя бы напишет. Но тишина стояла такая, будто трубку с другой стороны держит не живой человек, а каменная стена.
И ведь она понимала: ну нельзя же свекровь оставить без гостей в собственный день рождения. Клара Александровна обидится. А если она обидится, потом месяц будет говорить холодным голосом, поджимать губы, вздыхать так демонстративно, что уши завянут. А Уля не хотела разрыва. Знала, что ради Степана нужно держать отношения мягче со свекровью, сглаживать углы. Но и сына оставить не на кого.
Андрейка… Он был болезненный, то одно, то другое. То сезонная аллергия, то бронхит. Его в такси везти, как по минному полю. Вроде доедешь, а вроде в любой момент может прихватить. Ульяна по привычке прикладывала ладонь к его лбу каждую четверть часа, проверяя температуру. Он, конечно, спал спокойно, но она всё равно переживала.
Тогда она решилась позвонить Дине, соседке, у которой и своих детей хватало. Дина никогда не жаловалась, но Уля всё равно стеснялась: неудобно просить, когда у человека и так дом полон. И всё же позвонила.
— Дин, выручишь? Очень надо… — начала она несмело.
А та только хмыкнула и сказала:
— Да что ты, Уль! Сама знаю, какой бывает свекровь. Тащи своего. Моим не привыкать.
И Ульяна ощутила такую благодарность, будто ей жизнь спасли. Она собрала Андрея, оставила Дине инструкцию, где лекарство, где вода, как укладывать. И только потом позволила себе заняться собой.
Она открыла шкаф и достала приготовленное платье, простое, темно-синее, подчёркивающее талию. Волосы уложила слегка, чтобы не казаться слишком нарядной, Кларе Александровне это бы не понравилось. Натянула лёгкий плащ, достала пакет с подарком. Всё делала машинально, будто она со стороны наблюдает за чьими-то чужими движениями.
Перед выходом снова набрала Степана. И снова ровно ничего.
Тогда в груди появилось ощущение, что её медленно затягивает какая-то трясина. Если бы он просто задержался, он бы сказал. Если бы отменил визит к матери, тем более сказал бы. А раз он молчит… значит, что-то не так.
Она стояла у двери несколько секунд, словно надеясь, что телефон вот сейчас оживёт, но экран оставался чёрным.
— Ладно… — прошептала она и сама удивилась тому, как дрогнул её голос.
Такси приехало быстро. По дороге Ульяна смотрела в окно, будто там могла найти ответ. Но улицы были обычные, вечерние, спокойные. Люди шли по делам, машины сигналили, где-то мигали гирлянды ранних новогодних украшений. Мир жил своей жизнью. А у неё внутри всё переворачивалось.
Когда машина остановилась у дома свекрови, сердце Ульяны забилось так, что отдавало в виски. Она ещё раз попыталась позвонить, и снова ничего. Тогда она глубоко вдохнула, крепко сжала пакет с подарком и вышла.
Такси едва отъехало, а Ульяна уже стояла у подъезда, как будто ноги сами вынесли её вперёд. Она шла быстро, машинально, почти не чувствуя ступенек под собой. Всё внутри было натянуто, как струна. Лишь бы найти Степана. Лишь бы понять, почему он так… исчез.
На четвёртый этаж она поднялась за минуту, хотя обычно останавливалась отдышаться. Сегодня же будто кто-то подталкивал её в спину. Ключ в руке оказался холодным, чужим, хотя три года назад Клара Александровна вручала его почти торжественно, «чтобы не стеснялась, чтобы была, как своя». Да, тогда многое казалось другим.
Ульяна вставила ключ в замок, повернула. Дверь открылась мягко, без скрипа, словно ждала её.
И сразу в уши ударили голоса. Она шагнула в коридор, стянула с головы капюшон, сделала пару шагов и оказалась в комнате. И вот там, за накрытым столом, она увидела то, что ударило сильнее, чем если бы кто-то в лицо дал.
За столом сидели трое.
Клара Александровна в новой кофте цвета брусники, улыбалась кому-то сбоку. Её муж, деловито наливал сок в бокалы. И рядом, почти вплотную, сидела Ольга.
Ольга, бывшая жена Степана. Та самая, о которой тот говорил вскользь, будто давняя глава, не стоящая внимания. Та, которая никогда не была частью их жизни. Та, с которой, казалось, всё давно закрыто.
Ольга подняла глаза первой. И это было самое странное, она не удивилась, как будто ждала Ульяну, как будто её появление было чем-то… неудобным, но не внезапным.
Ульяна остановилась как вкопанная. Словно пол под ней сдвинулся, а воздух стал слишком густым, чтобы его можно было вдохнуть. Она почувствовала, как пакет с подарком выскальзывает из пальцев, и только усилием воли удержала его.
И тогда Клара Александровна повернула голову. Посмотрела на неё внимательно, холодно, будто на постороннего человека.
— Ах, ты пришла, — сказала она без улыбки. — Ну… это мой день рождения. Кого хочу, того и приглашаю.
Слова ударили, как ледяная вода. Но сильнее всего ударило то, что Степан сидел рядом, чуть в стороне, и даже не поднялся. Лишь опустил голову. Взгляд у него был виноватый, но он не сделал ни шага навстречу. Не сказал: «Уля, подожди». Не объяснил, не обнял.
Просто сидел.
И в этот момент она поняла: здесь она лишняя. Не нужна. Как будто была приглашена в чужую жизнь по ошибке.
Ульяна смогла только выдохнуть:
— Ну… я, пожалуй, пойду. Чтобы не портить вам праздник.
Она успела заметить, как дёрнулся Степан, как открылись его губы, будто он собирался что-то сказать. Но Клара Александровна уже подняла брови, будто решая за него, что говорить не нужно.
И Уля развернулась.
Не помнила, как прошла коридор. Как закрыла дверь, как спускалась по лестнице. Казалось, она летела сквозь какое-то белое пустое пространство, где звуки теряются, а мысли разбиваются о внутренний шум.
Когда такси подъехало к дому, она только тогда почувствовала, что руки дрожат так сильно, что не смогла открыть дверцу. Водитель сам распахнул перед ней ее.
У Дины было светло, дети что-то мастерили из конструктора. Андрейка спал, тихий, спокойный, с тёплым румянцем на щеке. Ульяна поцеловала его в макушку и только тогда позволила себе выдохнуть так, будто держала воздух всю дорогу.
Но дома тишина была оглушающей. Она уложила сына в кроватку, поправила одеяло. И осталась одна.
Часы на стене тикали слишком громко, будто насмешливо. Стрелки двигались, а ей казалось, что время стало вязким, как сироп. Она всё смотрела на телефон, но тот оставался немым.
Она знала, где сейчас её муж. Но почему он не вышел за ней следом?
Ульяна не помнила, как оказалась в гостиной. Вроде только закрыла дверь детской, а уже стояла посреди комнаты, всё ещё в плаще, сжатая, будто от холода, хотя в квартире было тепло. Она села на диван, не разуваясь, и укрылась пледом, как будто это могло защитить от того, что клокотало внутри.
Холод накрыл неожиданно. Он был таким, что приходит, когда мир вдруг делает один неправильный поворот, и ты остаёшься стоять посреди этого поворота, совершенно не понимая, что теперь делать.
И вот, пока стрелки на часах мерно двигались, а за окном редкие машины шуршали по дороге, вспоминаться стали вещи, о которых она давно не думала. Тонкости начала их отношений, такие тёплые, что она даже улыбнулась бы сейчас… если бы не боль, сидевшая под сердцем.
Степан. Ну конечно, всё началось со Степана.
Они работали в одной компании не то, чтобы бок о бок, но в одном здании, на разных этажах. Виделись чаще на совещаниях, в общем коридоре, возле кофейного автомата. Сначала она просто замечала, что он вежлив, всегда пропускал вперёд, придерживал дверь. Потом… что смотрит чуть дольше, чем нужно. А потом однажды предложил подвезти её домой в сильный летний ливень.
Так и началось. Никаких красивых признаний, никаких громких слов. Всё само собой тихо, мягко. Степан смеялся её шуткам, предлагал помочь с сумкой, когда видела его в метро, а через пару месяцев уже было странно представлять жизнь без него.
Она знала, что он в разводе. Для неё это не было проблемой. Сейчас вообще мало у кого первая любовь последняя. «Не сошлись характерами» — обычные слова, которые она приняла как есть. Тем более Степан никогда не говорил об Ольге ни хорошего, ни плохого. Будто этой женщины и не существовало. Даже фото в телефоне удалил… или она так думала.
Когда он привёл её знакомиться с матерью, всё было почти тепло. Клара Александровна встретила нейтрально, даже улыбнулась краешком губ. Только потом, когда Степан отошёл за тортом, она тихо сказала:
— А ты знаешь, что со своей первой он прожил двенадцать лет? Двенадцать. Не два. Не пять.
Не было понятно, это предупреждение или укор. Ульяна тогда лишь кивнула. Что должна была ответить? Что не боится? Что время не гарантия любви? Она и сама не понимала тогда, чего от неё хотят.
Но с самим Степаном всё было замечательно. Он был нежный, заботливый до смешного. Когда она забеременела, пусть и «по залёту», как иногда в шутку говорили они оба, он ходил за ней хвостом. Следил, чтобы ела вовремя, ругал, если поднимала пакеты, возил по врачам. Он так трепетно гладил её живот, что она иногда плакала от счастья.
Андрейка появился на свет маленьким, слабым. И Степан тогда вообще перестал уходить от них. В больнице жил, дневал и ночевал, на руки просил давать только его. После выписки вставал к ребёнку чаще, чем она.
Такой отец… такая семья… Тогда она думала, что такие мужчины не бросают, не предают, не скрывают. А сегодня он пошёл один к своей матери на день рождения, куда были приглашены они оба.
И где за столом сидела женщина, о которой он «не вспоминал». Хотя бы предупредил: «Уль, мама позвала Ольгу, не обижайся». Хотя бы попытался найти выход: «Давай придумаем, как быть». Хотя бы соврал как-нибудь глупо, лишь бы не так… резко.
Но он просто молчал.
Ульяна почувствовала, как глаза увлажнились. Она уткнулась в подушку, но слёзы шли так медленно, будто выдавливали боль наружу по капле.
— Господи… — прошептала она. — Ну за что?
Она не ревнивая. Никогда не была. Да и к Ольге никогда не относилась всерьёз. Это просто прошлое ее мужа. Прошлое есть у каждого. Но сегодня… сегодня в этом был какой-то другой смысл. Слишком открытый и словно демонстративный.
Она снова посмотрела на телефон. Время приближалось к полуночи. Степан не звонил.
Она сжала плед крепче, будто пыталась удержать остатки уверенности. Но где-то глубоко внутри уже рос страх, который шептал, что их семья может оказаться не такой прочной, как ей казалось.
Странно, но сон подкрался незаметно, словно кто-то подложил под голову тяжёлую руку и мягко прижал. Ульяна и сама не заметила, как провалилась в полудрёму. Неосознанно тёрлась щекой о плед, пытаясь согреться. Казалось, что в квартире сквозняк, хотя все окна были закрыты.
И вдруг почувствовала прикосновение. Тёплая ладонь легла на её руку осторожно, будто боялась спугнуть.
Она вздрогнула и резко открыла глаза. Перед ней, присев на корточки, сидел Степан. Уставший, синие круги под глазами, рубашка помята, взгляд опущен. Не похож он был на виноватого мальчишку, скорее на человека, который сам себя наказывает сильнее, чем кто-либо другой.
— Уля… — сказал он тихо, почти шёпотом.
Она молчала. Голос будто где-то затерялся между обидой и усталостью. Только сжала плед сильнее, как щит.
И тогда он начал говорить, но не с того, с чего нужно.
— Ты последнее время… ну… ты сама понимаешь… у тебя перепады настроения. Ты стала подозрительной, ревнивой какой-то. Я же вижу…
Слова эти были как тонкий холодный нож. Медленно и точно падали прямо под сердце.
— Я ревнивая? — наконец смогла выдавить она. Голос звучал чужим, словно не её. — После того, что сегодня было?
Он замолчал, будто собирался с мыслями. Потом сел рядом, осторожно, чтобы не задеть её ног.
— Я не виноват, что мама пригласила Ольгу, — произнёс он тихо, с выдохом. — Они… ну… дружат до сих пор. Мама её уважает. У них отношения хорошие остались.
— Прекрасно, — сказала Ульяна ровным голосом, который она сама от себя не ожидала. — Только одно объясни: почему ты пошёл туда один? Почему не сказал мне?
Он провёл рукой по лицу, будто стирая молчание.
— Потому что я знал, как ты среагируешь. — Он посмотрел на неё прямо, впервые за весь вечер. — Уль, ты бы сорвалась. Обижалась бы, плакала. Маме не понравилось бы. А у неё день рождения… Я хотел избежать такой сцены.
— Сцены? — она тихо рассмеялась. Смех вышел сухой, безрадостный. — А теперь как? Получилось избежать? Или всё же нет?
Степан вздохнул тяжело, как будто ему на грудь положили плиту.
— Нет… — признал он. — Не получилось. —И в этой фразе наконец послышалась правда.
Ульяна откинулась на подушку. Её сердце ещё болело, но боль переставала быть острой. Теперь она была похожа на усталость, которая приходит после долгих, изматывающих слёз.
— Ты понимаешь, что мне больно? — тихо спросила она.
Степан кивнул.
— Да. Понимаю. Я никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя лишней. И сегодня… я правда не подумал. Я… — он замолчал, затем взял её руку и прижал к губам. — Я очень виноват перед тобой.
Его голос дрожал. Он не играл. Не изображал идеального мужа. Он действительно боялся потерять её, она чувствовала это.
— Ольга для меня… далекое прошлое. Её приглашение — это мамина инициатива. Я не хотел тебя ранить. Но сделал хуже.
Ульяна закрыла глаза. Дыхание постепенно выравнивалось. И вдруг она поймала себя на том, что больше не чувствует той паники, которая рвала её весь день. Перед ней был тот самый Степан, её Степа. Немного упрямый, где-то слепой, иногда странно думающий, но… искренний, честный. Тот, который носил её сумки в дождь, который гладил живот, когда она ждала сына, который вставал по ночам к Андрейке.
Она знала, за кого выходила замуж. Знала, что его мать из тех, кто живёт по своим правилам. Знала, что прошлое всегда может стукнуть в дверь. Но также знала, что Степан любит её.
— Ладно, — прошептала она. — Но больше так не делай никогда, договорились?
Он сразу кивнул и прижался к её плечу.
— Такое больше не повторится. Обещаю.
Какие-то остатки недоверия ещё тлели, но уже не больно. Он лёг рядом, накрыл её своим теплом, поцеловал в губы. И вдруг весь этот чудовищный день стал отступать, как плохой сон, который исчезает с первыми лучами утреннего света.
Степан обнял её крепко, будто боялся отпустить. И в этот момент она поняла: нет, они не разведутся. Нет, она не потеряет семью.
Этот кризис станет лишь ещё одной отметкой, которая научит их быть ближе, честнее, внимательнее.
Она вдохнула глубоко. А он тихо прошептал:
— Я люблю тебя, Уля. Только тебя.
