Сидя в машине, положив голову на руль, Алексей долго не мог заставить себя выпрямиться. Двор был тихий, редкие прохожие торопились к подъездам, а он всё сидел, будто боялся сделать лишнее движение и разрушить ту хрупкую паузу, в которой ещё можно было не принимать решений. Двигатель давно остыл, в салоне стоял знакомый запах пыли, пластика и его собственных мыслей, не желающих выстраиваться в чёткий порядок.
Раньше он смеялся, когда кто-нибудь начинал с умным видом рассуждать о том, что в жизни всегда есть две новости: хорошая и плохая. С какой начинать? Тогда это казалось чем-то абстрактным, почти анекдотичным, годным для разговоров за столом или в курилке. Теперь же он вдруг ясно понял, что иногда эти новости не просто соседствуют, а сплетаются в один тугой узел, который невозможно развязать, не порвав чего-то важного.
Он только что вышел от матери. Поднимался к ней, как всегда, с лёгким волнением, но сегодня это волнение было радостным, почти детским. Он шёл к ней не жаловаться, не просить совета и не слушать привычные наставления. Он шёл делиться счастьем, настоящим, долгожданным, тем, о котором он боялся даже думать вслух много лет.
Перед глазами снова и снова вставал недавний вечер. Нина вернулась домой раньше обычного, бледная, с каким-то странным, рассеянным взглядом. Он сразу заметил, что с ней что-то не так. Она присела на край дивана, будто ноги перестали её держать, и сказала, что у неё кружится голова. Алексей засуетился, как умел: помог снять куртку, отвёл в спальню, уложил на кровать, подал воды. Внутри шевельнулся старый, знакомый страх, страх за близкого человека, когда не знаешь, чем помочь и достаточно ли того, что ты делаешь.
— Давай скорую вызову, — сказал он тогда, уже набирая номер.
Нина накрыла его руку своей, тёплой и чуть влажной.
— Не надо, Лёш, — тихо сказала она. — Это не болезнь.
Он посмотрел на неё растерянно, не понимая.
— Тогда что?
Она помолчала несколько секунд, будто собиралась с духом, а потом посмотрела прямо ему в глаза. В этом взгляде было столько уязвимости и надежды, что у него перехватило дыхание.
— Лёш, у нас будет ребёнок. Мне оставлять малыша?
Эти слова будто разом выбили воздух из комнаты. Он помнил, как сначала не поверил, не потому, что сомневался в ней, а потому, что сама возможность этого казалась слишком невероятной. Он даже переспросил, глупо и неловко, словно боялся, что ослышался. А потом внутри что-то оборвалось и тут же наполнилось таким светом, что он не смог удержаться, подхватил Нину на руки, закружил, осторожно, боясь причинить вред, и смеялся, не стесняясь собственных слёз.
— Радость моя, — говорил он тогда, целуя её волосы, лоб, щёки. — Ты у меня просто чудо. Я всё для тебя сделаю. Всё, слышишь? Девочка моя…
Он много лет мечтал о ребёнке. Эта мечта не была громкой или навязчивой, он редко говорил о ней вслух, но она жила в нём постоянно, как тихая боль или, наоборот, как слабый огонёк, который не гаснет даже тогда, когда кажется, что уже нет смысла его беречь.
В первом браке он прожил чуть больше десяти лет. С Нонной они сходились не по большой страсти, а по какому-то спокойному, взрослому согласию. Им было хорошо вместе. Они строили планы, обсуждали отпуск, покупку мебели, иногда даже говорили о детях. Только разговоры эти всегда заканчивались одинаково: тишиной и отложенным «потом».
Когда стало ясно, что ребёнка не будет, Алексей долго не мог этого принять. Он возил Нонну по врачам, сидел в коридорах, ждал под кабинетами, слушал диагнозы и рекомендации, которые с каждым разом звучали всё обнадёживающе. Он видел, как она замыкается, как старается держаться, и не мог уйти от неё не потому, что всё ещё любил, а потому, что считал это предательством. Они ведь должны были пройти через это вместе. Так он себе говорил.
Были и поездки в Дом малютки. Они ходили по коридорам, смотрели на детей, слушали рассказы воспитателей. Нонна старалась, задавала вопросы, улыбалась. А у него внутри всё было словно выжжено. Он смотрел на маленькие лица и не чувствовал того, о чём, как ему казалось, должны были писать книги и говорить фильмы. Душа не отзывалась. И он мучился от этого чувства вины за то, что не может полюбить чужого ребёнка так, как мечтал полюбить своего.
Нонна ушла из его жизни резко, почти буднично, словно речь шла не о десятилетии совместной жизни, а о неудачно выбранной работе. Она сказала это спокойным голосом, даже без слёз, и от этого её слова резали сильнее любого крика. Алексей помнил тот вечер до мелочей: как она аккуратно складывала вещи в чемодан, как проверяла, не забыла ли зарядку от телефона, как равнодушно оглядела квартиру, в которой они прожили столько лет.
— Я больше так не могу, — сказала она, застёгивая молнию. — Я хочу жить, а не существовать.
Он стоял в дверях комнаты и не находил слов. Тогда ему казалось, что он всё ещё может что-то исправить, если подберёт правильную фразу, если пообещает измениться, найти другую работу, стать «другим». Но внутри было странное оцепенение, будто он заранее знал, что любые слова будут лишними.
Позже она сказала ему правду. Уходит она не в пустоту и не «просто отдохнуть от брака». Уходит к его другу, к Вовке.
Вовка всегда был полной его противоположностью. Шумный, уверенный в себе, с вечными идеями и планами, с этим своим бизнесом, который то шёл в гору, то трещал по швам, но неизменно снова поднимался. Он умел договариваться, уговаривать, продавать и товары, и себя. Алексей часто слушал его вполуха, когда тот с азартом рассказывал о новых партнёрах, выгодных контрактах, рисках и перспективах.
— Ты бы ко мне пошёл, — не раз говорил Вовка. — Нормальные деньги, движуха, жизнь.
Алексей всегда отмахивался. Он знал свои слабости. Он не умел и не любил суетиться, не умел продавать, не умел улыбаться тогда, когда внутри пусто. Его работа была рутинной, без взлётов и падений. Он приходил, делал своё дело и уходил. Его это устраивало.
Нонну же нет.
— Ты застрял, Лёша, — сказала она ему уже напоследок. — Ты будто боишься сделать шаг вперед. Сидишь и ждёшь, что жизнь сама тебя куда-то вынесет.
Она говорила это без злобы, почти устало. И, наверное, в тот момент была по-своему честна.
Когда он узнал, что она ушла именно к Вовке, внутри что-то оборвалось окончательно. Это было не просто расставание, это было предательство, двойное, болезненное. Он чувствовал себя глупо, униженно, словно все эти годы был слепым и наивным.
Позже Нонна попыталась объясниться. Сказала, что Вовка дал ей ощущение опоры, уверенности, перспектив. Что с ним она чувствует себя женщиной, а не тенью чужих несбывшихся ожиданий. Сказала и то, что Алексей «так и не сдвинулся с мёртвой точки», что он проживает жизнь, будто боится её испачкать.
Он тогда слушал и молчал. Внутри росла тяжёлая злость. Не только на неё, но и на себя, на Вовку, на мать, которая всю жизнь была рядом и при этом словно держала его под невидимым, но прочным колпаком.
Он действительно жил под её крылом. Инна Владимировна всегда знала лучше: куда идти работать, с кем дружить, когда менять ботинки и почему нельзя рисковать. Она не была деспотом, не кричала и не приказывала. Она просто тихо направляла. А он привык доверять. Привык, что за него думают и за него решают.
Вовка часто посмеивался над этим:
— Ты, Лёх, будто всё ещё пацан. Мама сказала, мама знает…
Алексей злился, но где-то глубоко понимал, что в этих словах есть правда.
После ухода Нонны он долго не мог прийти в себя. Он избегал встреч с общими знакомыми, перестал отвечать на звонки, а Вовку и вовсе вычеркнул из жизни. Его мир сузился до работы, дома и редких визитов к матери. Женщин он словно не замечал не потому, что не хотел, а потому, что не верил.
А потом он увидел Нонну беременной.
Это произошло случайно, на улице. Она шла ему навстречу с округлившимся животом, который невозможно было не заметить. Алексей остановился, будто вкопанный. Мир перед глазами качнулся, и на мгновение ему показалось, что он сейчас упадёт.
Она заметила его, улыбнулась сдержанно, чуть виновато, и сказала что-то вроде:
— Привет. Вот так получилось.
Он кивнул, пробормотал что-то неразборчивое и прошёл мимо. А потом долго сидел на скамейке в ближайшем сквере и смотрел в одну точку. Его накрыла не ревность и даже не обида. Его накрыла безысходность. Значит, всё это время проблема была не в ней. Значит, он действительно…
Эту мысль он гнал от себя, не давая ей оформиться до конца. Но она всё равно возвращалась.
Три месяца он обходил женщин стороной. Не знакомился, не отвечал на взгляды, не задерживался нигде после работы. Он словно закрылся в коконе, боясь ещё одного удара, ещё одного подтверждения собственной неполноценности.
Именно в этом состоянии он и встретил Нину.
В тот день Алексей ехал к матери почти автоматически, не задумываясь, зачем именно он туда направляется. Он делал так часто, когда становилось особенно тяжело, когда казалось, что жизнь идёт мимо, не спрашивая его согласия. Инна Владимировна умела слушать. Вернее, умела молчать так, что ему самому хотелось говорить. Он выговаривался, жаловался на судьбу, на несправедливость, на то, что у одних всё получается легко, а другим приходится тянуть свою ношу молча и без благодарности.
День был пасмурный, с самого утра моросил дождь, но ближе к вечеру он усилился, превратившись в настоящий ливень. Дворники едва справлялись, асфальт блестел, отражая серое небо и редкие огни фар. Алексей ехал медленно, осторожно, будто боялся не столько аварии, сколько собственных мыслей, которые начинали наваливаться особенно сильно в такие моменты.
Он уже почти подъехал к перекрёстку, когда заметил на обочине фигуру. Молодая женщина стояла, прижимая к себе сумку, промокшая насквозь, с прилипшими к лицу волосами. Она то делала шаг к дороге, то снова отступала, понимая, что в такой ливень вряд ли кто-то остановится. Алексей сначала проехал мимо, но в зеркале заднего вида увидел, как она беспомощно опустила руки.
Что-то внутри него сжалось. Это было не рациональное решение и не благородный порыв. Скорее, инстинктивная реакция человека, который сам чувствует себя потерянным и потому особенно остро замечает чужую беспомощность.
Он притормозил, сдал назад и открыл пассажирскую дверь.
— Прыгай скорей, — сказал он, перекрикивая шум дождя.
Женщина не стала раздумывать. Она буквально влетела в салон, обдав его запахом мокрой ткани и холодного воздуха. Сумка соскользнула на пол, капли воды полетели во все стороны.
— Господи, спасибо вам огромное, — сказала она, задыхаясь. — Я уже думала, что тут ночевать придётся.
Алексей молча протянул ей полотенце, которое всегда возил с собой: привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда он часто ездил за город.
— Вот, вытрите волосы и руки, — сказал он. — А то простудитесь.
Она благодарно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то искреннее, беззащитное, что сразу располагало к себе.
Так они и познакомились. Её звали Нина. Она рассказала, что ждала жениха, но тот почему-то задерживается и не отвечает на звонки. Связь барахлила, дождь мешал, а время шло. Алексей слушал вполуха, больше сосредотачиваясь на дороге, но отметил про себя, что в её голосе растерянность и лёгкое разочарование.
Он предложил отвезти её к матери, было недалеко, а в квартире можно было обсохнуть и согреться. Нина согласилась без колебаний, будто ей было всё равно, куда ехать, лишь бы не стоять больше под этим бесконечным дождём.
Инна Владимировна встретила их настороженно. Она всегда была сдержанна с незнакомыми людьми, особенно с женщинами, которых сын приводил внезапно. Но, увидев мокрую Нину, смягчилась. Достала из шкафа старенький халат, который давно лежал в пакете и ждал своей очереди отправиться на мусорку.
— Наденьте пока это, — сказала она. — Не ходить же в мокром.
Нина поблагодарила, смущённо улыбнулась и ушла в ванную. Алексей заметил, как мать оценивающе посмотрела ей вслед, но ничего не сказала. Она поставила чайник, достала из холодильника остатки супа, нарезала хлеб. Всё делала молча, но в этой молчаливой заботе было что-то привычное, почти родное.
Они сидели на кухне втроём. Нина постепенно отогревалась, рассказывала о себе. О том, что работает, что живёт одна, что жених у неё человек сложный, но, наверное, неплохой. Алексей ловил себя на мысли, что ему приятно её слушать. Она говорила спокойно, не стараясь произвести впечатление.
Когда дождь чуть утих, Алексей поднялся.
— Я тебя отвезу, — сказал он Нине. — В такую погоду хозяин и собаку на улицу не пустит.
Инна Владимировна, как всегда, предложила ему остаться ночевать, но он отказался. Ему казалось неправильным оставлять Нину одну в таком состоянии, да и самому хотелось тишины.
Он довёз её до дома. Машина остановилась у подъезда, но Нина не спешила выходить. Она сидела, глядя в лобовое стекло, и теребила край полотенца.
— Ты знаешь… — сказала она вдруг. — А поехали к тебе.
Алексей повернулся к ней, удивлённый.
— Зачем?
Она пожала плечами.
— Не хочу видеть Жорку.
Он не стал расспрашивать. Возможно, в тот момент ему просто хотелось быть нужным кому-то. Его квартира была его собственностью, Нонна за неё не боролась, и там давно стояла тишина, к которой он привык, но которая иногда давила сильнее одиночества.
Так Нина и осталась у него.
Сначала это выглядело как временная мера. Потом как привычка. Они жили вместе уже два года, не оформляя отношения, не строя громких планов. Нина несколько раз осторожно намекала, что, может быть, пора бы узаконить их союз. Алексей отшучивался, уходил от разговора, говорил, что штамп в паспорте ничего не меняет.
На самом деле он просто боялся. Боялся новых перемен, снова ошибиться, поверить и остаться у разбитого корыта. Ему было удобно так, как есть. Тихо, спокойно, без резких движений.
И только в тот вечер, когда Нина сказала ему о беременности, этот страх отступил. Он вдруг почувствовал, что готов. Готов к переменам, готов к ответственности, готов к тому, чтобы назвать её женой и стать отцом.
Именно с этим чувством, окрылённым, почти счастливым, он и поехал к матери.
Он буквально взлетел на четвёртый этаж, перепрыгивая через ступеньки, как в юности. Сердце билось часто и радостно, дыхание сбивалось, но усталости он не чувствовал. В голове звучали слова Нины. Он уже представлял, как скажет матери, как она сначала всплеснёт руками, поворчит, а потом смягчится, начнёт строить планы, рассуждать о колясках, пелёнках и том, на кого будет похож внук или внучка.
Он открыл дверь своим ключом, вошёл в знакомый полутёмный коридор. В квартире пахло чаем и чем-то сладким, мать, видимо, только что ужинала. Инна Владимировна выглянула из кухни и, увидев сияющее лицо сына, невольно усмехнулась.
— Ты что это такой счастливый? — спросила она. — В лотерею, что ли, выиграл?
— Мам, какая лотерея, — засмеялся он. — У нас с Ниной будет ребёнок.
Он ждал всего: удивления, расспросов, даже недовольства. Но никак не ожидал того, что произошло дальше. Улыбка медленно сошла с лица матери. Она выпрямилась, опёрлась рукой о столешницу и внимательно посмотрела на него, словно видела впервые.
— Это невозможно, — сказала она тихо, но твёрдо.
Алексей опешил.
— Что значит невозможно? Мам, ты чего?
— Я же всегда знала, почему у вас с Нонной не было детей, — продолжила Инна Владимировна, не обращая внимания на его растерянность. — А теперь смотри: она ушла, и вскоре родила. Всё встало на свои места.
— Мам, при чём тут Нонна? — он почувствовал, как радость начинает ускользать, сменяясь тревогой. — Мы давно не вместе.
— При том, — сказала она и вздохнула. — Ты в детстве болел свинкой. Тяжело болел. Я тогда ещё переживала, но врачи говорили — выкарабкается. И вот последствия… Они не всегда сразу проявляются.
Он замер. Слова матери повисли в воздухе.
— Мам, хватит, — наконец выдавил он. — Я знаю, что ты Нину не любишь. Но это не повод…
— Я не о Нине, — перебила она. — Я о тебе. Ты не можешь стать отцом, Лёша. И никогда не мог. Просто раньше ты этого не хотел признавать.
Он почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение, смешанное с паникой.
— Это неправда, — сказал он упрямо. — Это просто твои догадки.
— Тогда спроси у неё напрямую, — спокойно ответила мать. — От кого она ждёт ребёнка.
— Мам, конечно, от меня, — почти выкрикнул он.
— Ты так уверен? — Инна Владимировна смотрела на него без злобы, но и без сочувствия. — Не веришь мне, проверь. Сейчас медицина позволяет.
Он вышел от неё как в тумане. Спустился по лестнице, не чувствуя ног, сел в машину и долго сидел, уставившись в руль. Радость, с которой он ещё час назад ехал сюда, рассыпалась, словно хрупкое стекло. Мысли путались, накатывали волнами. Он злился на мать, на себя, на прошлое, которое вдруг так настойчиво напомнило о себе.
Домой он вернулся поздно. Нина уже спала с тем самым выражением умиротворения на лице, которое так тронуло его в тот вечер. Он не стал её будить. Лёг рядом, но долго не мог уснуть. Слова матери не давали покоя. Он пытался их оттолкнуть, убедить себя, что это всего лишь страхи пожилой женщины, но они возвращались снова и снова.
На следующий день он записался на обследование. В клинике было стерильно и безлично. Врачи говорили спокойно, деловито, не вдаваясь в эмоции. Он сдавал анализы, проходил процедуры и чувствовал себя маленьким винтиком в большом, равнодушном механизме.
Результаты он получил через несколько дней.
Он сидел в машине на парковке клиники, держал в руках папку с документами и смотрел на неё так, будто она могла взорваться. Он вдруг ясно понял, что в жизни есть вещи, которые нельзя ни исправить, ни переиграть. Можно только принять.
Домой он ехал медленно. Решение говорить с Ниной пришло само собой. Он не имел права молчать.
Нина встретила его настороженно. Она сразу почувствовала, что что-то не так.
— Лёш, случилось что-то? — спросила она, глядя на его лицо.
Он молча протянул ей документы. Она взяла их, пробежала глазами и побледнела.
— Так скажи мне, — тихо произнёс он. — От кого ты беременна?
Нина опустилась на стул. Несколько секунд она молчала, сжимая бумаги в руках, потом подняла на него глаза.
— Лёш, прости, — сказала она. — Я соврала. Я не беременна. Я просто… очень хотела, чтобы ты стал моим мужем.
Он смотрел на неё и не узнавал. Все слова, которые он готовил, вдруг показались лишними.
— Зачем? — спросил он глухо. — Зачем было так врать?
Она пожала плечами, словно сама не до конца понимала.
— Я боялась, что ты никогда не решишься. Думала, если появится ребёнок… если ты поверишь…
Он медленно встал.
— Прости, Нина, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Но жизнь со лжи не начинается. Это мой дом. Тебе лучше уйти.
Она не стала спорить. Молча пошла собирать вещи. Он сидел на кухне и слушал, как открываются и закрываются шкафы, как щёлкают замки сумки. Когда дверь за ней закрылась, в квартире снова воцарилась тишина.
Алексей долго сидел неподвижно. Боль была, но она была другой: не острой, а глубокой, медленно оседающей внутри. Он понимал, что впереди у него будет непростой путь. Но теперь он хотя бы знал правду. А правда, какой бы тяжёлой она ни была, всё же лучше красивой и удобной лжи.
