— Нинуша, прости, Христа ради, сестричка! Я ж ведь не знала, куда мои попали… И сын, и невестка состоят в какой-то общине, квартиру продали, деньги «пастору» отдали. Сами живут в бараке, «в смирении»… А я не хочу так! Мне страшно, Ниночка… Идти совсем некуда, одна я на белом свете осталась. Никого, кроме тебя и Ксюшки, у меня нет. Не прогонишь, а? Не хочу сгинуть под мостом…
***
Ксения смотрела на выцветшие обои в коридоре, вспоминая тот день, когда всё началось. Или, вернее, когда она впервые осознала, что происходит. Ей тогда было лет десять, не больше.
— Ксюша, иди сюда, посмотри, что тетя Фрося принесла! — голос мамы, Нины, звучал как всегда восторженно и немного просительно.
Нина всегда так разговаривала с сестрой — снизу вверх, хотя ростом была выше. Ксения неохотно оторвалась от книги и вышла в прихожую. Тетка Фрося, грузная, шумная женщина с вечно недовольным лицом, стояла посреди комнаты, занимая собой, казалось, всё пространство. От неё пахло лекарствами — стоматологическим кабинетом и чем-то кислым.
— Ну, где наша невеста? — пробасила Фрося, не разуваясь. Она протянула Ксении пакет, мятый и шуршащий. — Держи. Гостинец. Небось, сладостей-то в доме не водится, с отцовыми-то загулами.
Ксения молча взяла пакет. Внутри лежали слипшиеся ириски. Она знала этот сорт: «Золотой ключик», но они были твердые как камень. На дне пакета сиротливо катался один сморщенный апельсин.
— Спасибо, — тихо сказала Ксения.
— Громче надо! — гаркнула Фрося. — Мать, ты чего её такой букой растишь? Я к ней со всей душой, а она бурчит под нос.
— Она стесняется, Фросечка, — засуетилась Нина, поправляя халат. — Проходи на кухню, чайку попьем.
— Некогда мне чаи гонять, — отмахнулась тетка, но куртку начала расстегивать. — Я вот что еще принесла. Девке носить-то есть что? А то ходит, поди, в обносках.
Она полезла в свою огромную хозяйственную сумку и выудила оттуда ночную рубашку. Ткань была сероватая, застиранная, из грубого хлопка.
— Вот. Почти новая. Качество — советское, сносу не будет, — гордо заявила Фрося.
Ксения взяла рубашку. На подоле синела расплывшаяся печать: «Детский дом №5. Инвентарь». Девочка подняла глаза на тетку. Фрося работала в этом детдоме на полставки в стоматологическом кабинете.
— Тетя Фрося, тут печать, — сказала Ксения.
— И что? — Фрося выхватила рубашку, посмотрела на печать и фыркнула. — Подумаешь, печать. Отстирается. Или заплатку пришей. Главное — ткань натуральная. Ты, девка, носом не крути. Дареному коню в зубы не смотрят. Я о тебе забочусь, как о родной.
— Спасибо, Фрося, ну какое подспорье! — Нина всплеснула руками, забирая вещь. — Ксюша, скажи спасибо.
— Спасибо, — выдавила Ксения, чувствуя, как к горлу подступает ком.
Когда тетка, наконец, уселась на кухне и начала громко рассказывать о своих успехах на работе, Ксения ушла в свою комнату. Она слышала, как мать поддакивает, как звенит посуда.
— Ты, Нинка, жить не умеешь, — доносился голос Фроси через стену. — Всё раздаешь, всё жалеешь всех. А о себе когда думать будешь? Вон, муженек твой опять вчера «хороший» пришел?
— Тише, Фрося, Ксюша услышит, — шептала мама.
— Пусть слышит! Жизнь — она не сказка. Вот я — на трех ставках пашу. У меня и дом полная чаша, и сын при деле. А всё почему? Потому что копейку берегу.
Ксения знала эту историю наизусть. Мама, добрая душа, всю жизнь работала в библиотеке за копейки. Но даже с этих крох умудрялась откладывать. Она экономила на еде, ходила годами в одном пальто, чтобы собрать деньги. И собрала. Когда маме было восемнадцать, она отдала все накопления Фросе.
— На мотоцикл, — как-то рассказывала мама, когда Ксения спрашивала, почему тетя Фрося такая богатая, а они — нет. — Ей с мужем очень нужен был мотоцикл. Я и отдала. Они молодые были, хотелось кататься.
— А они вернули? — спросила тогда маленькая Ксения.
Мама лишь отвела глаза и улыбнулась своей грустной улыбкой:
— Мы же родные люди, Ксюша. Разве можно с сестрой счеты сводить? Зато смотри, как она нам помогает. Апельсины носит.
Ксения посмотрела на пакет с каменным ирисом на столе и зло сжала кулаки.
Шли годы. Отношения с теткой не менялись, они лишь обрастали новыми слоями взаимного, хоть и скрытого, неприятия. Отец Ксении всё чаще бывал не в себе, пропадал где-то с друзьями, возвращаясь молчаливым и чужим. Мама тянула семью одна. И часто случалось так, что маме нужно было уехать — то документы оформить в область, то к дальним родственникам помочь с огородом.
— Ксюша, я до вечера не вернусь, — говорила мама, собираясь. — Ключ у тебя есть?
— Есть. Мам, а можно я к тете Фросе пойду? Мне одной страшно, когда папа… такой, — Ксения, тогда еще школьница младших классов, с надеждой смотрела на мать.
— Я поговорю с ней, — обещала мама.
Но разговор всегда заканчивался одинаково.
— У меня не детский сад! — отрезала Фрося по телефону так громко, что Ксения слышала каждое слово. — У меня запись плотная, потом отчеты. Куда я твою девку дену? Пусть дома сидит, большая уже.
И Ксения сидела. Иногда не дома, а в подъезде, на холодной бетонной ступеньке, сжимая в руках рюкзак. Она боялась заходить в квартиру, когда отец там буянил. Соседи проходили мимо, косились, но никто не звал к себе. А тетя Фрося жила в соседнем доме, в теплой, большой квартире, полной ковров и хрусталя.
Когда Ксения закончила девятый класс, встал вопрос: что дальше?
— Я хочу в колледж, — твердо заявила она за ужином. — На дизайн. В областной центр.
Мама замерла с половником в руке.
— Ой, Ксюшенька, это же далеко. И общежитие… А как же мы тут?
В этот момент в дверь позвонили. Это была Фрося — она приходила без приглашения, как ревизор.
— Какой еще колледж? — закричала она с порога, едва услышав новость. — Нинка, ты совсем умом тронулась? Девке пятнадцать лет, а ты её в город отпускаешь?
— Я хочу профессию получить, — вмешалась Ксения.
Фрося смерила её уничижительным взглядом, будто оценивала неудачную пломбу.
— Профессию? Дизайнер? Это что за профессия такая — картинки малевать? Иди в педучилище, на воспитателя. Или в швеи. Всегда кусок хлеба будет. А то выдумала — в город! Там одни бандиты и разврат.
— Я уже решила, — упрямо сказала Ксения.
— Решила она! — Фрося театрально схватилась за сердце. — Мать не жалеешь, так хоть меня пожалей. Я ж переживать буду. И вообще, кто тебя там содержать будет? У матери денег нет.
— Я стипендию буду получать. И подрабатывать, — ответила Ксения.
— Ой, насмешила! — Фрося плюхнулась на стул. — Подрабатывать. Много ты наработаешь. Нинка, не пускай. Пропадет девка. Ума-то не палата, вся в отца.
Но Ксения уехала. Вопреки всему. Мама плакала, собирая сумку, совала туда банки с соленьями, последние деньги. Ксения поклялась себе, что выучится и никогда, никогда не будет зависеть от таких людей, как тетя Фрося.
Учеба давалась легко. Ксении нравился большой город, его шум, его возможности. Она чувствовала себя свободной. Но каждый приезд домой был испытанием.
Однажды она встретила тетку на улице. Фрося стояла с соседкой, тетей Валей, и что-то жарко обсуждала. Увидев племянницу, она даже не поздоровалась, а просто повысила голос:
— …ну вот я и говорю, уехала наша краля. Учится, видите ли. А мать тут копейки считает. И на кого учится? На мазилку какую-то. Лучше б замуж вышла, да где ж ей взять-то жениха, с таким-то характером?
Ксения прошла мимо, высоко подняв голову, но щеки горели огнем.
— Здрасьте, тетя Фрося, — бросила она через плечо.
— О, явилась! — Фрося повернулась к соседке. — Видала? Гордая стала, городская. А куртка-то на ней — прошлогодняя, китайская. Беднота, она и есть беднота.
Ксения ускорила шаг, сдерживая слезы. «Ничего, — думала она. — Я вам всем покажу».
Ситуация немного изменилась, когда Ксения поступила в университет после колледжа. Это был престижный вуз, бюджетное место.
Фрося прибежала в тот же вечер.
— Ну надо же! — она сияла, и в этом сиянии было что-то пугающее. — Наша-то! В университет! Нинка, накрывай на стол!
Тетка даже прослезилась.
— Я всегда знала, что толк будет, — говорила она, опрокидывая рюмку наливки (мама держала для гостей, сама не пила). — Это наша порода! Мои гены!
Ксения сидела в углу и молчала. Ей было противно это лицемерие, но мама была так счастлива, что портить момент не хотелось.
Однако радость Фроси была недолгой и не совсем бескорыстной. У её сына, который жил в другом городе, родилась дочь. А потом, через пару лет, вторая. И тут начался настоящий кошмар.
Летом, когда Ксения приезжала на каникулы, надеясь отдохнуть и подготовиться к новому семестру, Фрося приводила старшую внучку, Лизоньку.
— Вот, Ксюша, посидишь с племяшкой, — безапелляционно заявляла она, вталкивая ребенка в квартиру. — Мне на работу надо, а родители её на море укатили, отдыхать им надо, устали.
— Тетя Фрося, у меня курсовая, мне заниматься надо, — пыталась возразить Ксения.
— Курсовая не волк, в лес не убежит. А это — родная кровь! Учись с детьми обращаться, пригодится.
Лизонька была, мягко говоря, сложным ребенком. Избалованная, капризная, она не знала слова «нет». В шесть утра она врывалась в комнату Ксении и прыгала на кровать.
— Вставай! Мультики включи! Хочу есть! Не это хочу, другое!
Ксения варила кашу, которую Лиза размазывала по столу. Ксения читала книги, которые Лиза рвала.
— Она же ребенок, — говорила мама, видя измученную дочь. — Потерпи. Фросе тяжело одной.
— А почему её мама с ней не сидит? — злилась Ксения.
— Ну, сноха у Фроси… особенная, — вздыхала мама.
Сноха тети Фроси была отдельной темой. Женщина глубоко верующая, баптистка, она не работала, не красилась, носила длинные юбки и целыми днями пропадала на собраниях. Домашним хозяйством она не занималась, считая это суетой. Еду готовил сын Фроси, он же стирал и убирал, когда приходил с завода. А детей на всё лето сплавляли бабушке.
Фрося в снохе души не чаяла, по крайней мере, на людях.
— Святая женщина, — говорила она. — Молится за нас, грешных. А ты, Ксюша, бери пример. Скромнее надо быть.
При этом Ксению Фрося эксплуатировала нещадно.
— Завтра на огород едем, картошку окучивать, — командовала она.
— Я не могу, у меня дела, — пробовала отказаться Ксения.
— Какие дела? С парнями гулять? — Фрося щурила глаза. — Мать, скажи ей! Я вас кормлю, можно сказать, а она помочь ленится.
Это была ложь. Фрося никого не кормила, кроме себя. Но мама пугалась конфликта.
— Ксюшенька, ну помоги тете. Ей же тяжело в семьдесят лет.
И Ксения ехала. Под палящим солнцем она полола бесконечные грядки Фроси, пока та сидела в тени под зонтиком и руководила процессом.
— Глубже копай! Не халтурь! Вон там сорняк оставила! Эх, белоручка…
А сноха в это время сидела на веранде дачи и читала брошюры. Ей работать было нельзя — у неё было «душевное служение».
— Тетя Фрося, а почему Лена не помогает? — спросила как-то Ксения, вытирая пот со лба.
— Леночка устала, у неё трое детей! — вызверилась Фрося. — А ты молодая, здоровая, на тебе пахать надо! И вообще, не завидуй. Зависть — грех.
— Я не завидую, я справедливости хочу.
— Справедливости она хочет! — Фрося рассмеялась, неприятно, скрипуче. — Справедливость, милочка, это когда у кого деньги, у того и правда. Ты вот кто? Беднота. Ни кола, ни двора. А у Леночки муж, статус, уважение.
Это стало последней каплей. Ксения бросила тяпку прямо на грядку.
— Раз так, тетя Фрося, то сами и копайте. Или Леночку попросите.
Она развернулась и пошла к калитке.
— Ты куда?! А ну вернись! — кричала ей вслед тетка. — Нинке всё расскажу! Неблагодарная!
Ксения не вернулась. Дома был скандал. Фрося прибежала красная, задыхающаяся.
— Твоя дочь меня бросила! Посреди поля! Я чуть не слегла!
Мама плакала, пыталась их помирить, но Ксения была непреклонна.
— Я больше на её дачу не поеду. И с Лизой сидеть не буду. Хватит.
С тех пор началась холодная война. Фрося не упускала случая ужалить племянницу. Особенно она любила проходиться по внешности и личной жизни.
— Вон, смотри, — громко шептала она знакомым, когда Ксения проходила мимо. — Двадцать два года, а жениха всё нет. Да и кто на такую посмотрит? Тощая, бледная. Не то что моя Леночка — кровь с молоком.
Ксения к тому времени закончила университет и устроилась на хорошую работу в городе. Она стала приезжать реже, но каждый приезд превращался в испытание на прочность.
Появился у Ксении парень, Андрей. Хороший, скромный парень, инженер. Приехал он как-то с Ксенией знакомиться с мамой. Фрося тут как тут.
— Ой, какой жених! — запела она, усаживаясь за стол без приглашения. — А сколько получаешь? А квартира есть? Или тоже, как наша, по съемным углам мыкаешься?
Андрей растерялся.
— Я… мы работаем, планируем ипотеку…
— Ипотеку! — Фрося закатила глаза. — Кабала на всю жизнь. Вот мой сын сразу квартиру купил. Ну, я помогла, конечно. А вы — нищета, что с вас взять. Смотри, парень, Ксюшка-то у нас с характером. И хозяйка никакая. Мать её до сих пор ей котлеты жарит.
Ксения видела, как Андрей меняется в лице. Вечер был испорчен. Андрей уехал и больше не звонил.
— Это всё она, — сказала Ксения маме. — Она специально.
— Ну что ты выдумываешь, она просто переживает, хочет как лучше, узнать человека, — защищала сестру мама.
— Она хочет, чтобы я была несчастной. Чтобы на моем фоне её жизнь казалась еще лучше.
Прошло еще два года. Ксения расцвела. Работа приносила удовольствие и деньги. Она научилась одеваться стильно, дорого, но не броско. В ней появилась уверенность, тот стержень, который так раздражал тетку.
Фрося же старела, но хватки не теряла. Ей было уже семьдесят пять, а она всё ходила на работу, чтобы содержать семью сына. Сын и сноха привыкли к деньгам и требовали всё больше. Третью внучку тоже нужно было поднимать.
И вот, на юбилей мамы, Ксения приехала не одна. Из машины — большой, черной, блестящей иномарки — вышел высокий мужчина. Он уверенно открыл дверь перед Ксенией, подал ей руку. Это был Виктор. Взрослый, состоявшийся мужчина, владелец строительной фирмы, с которым Ксения познакомилась по работе.
Они вошли в квартиру, нагруженные цветами и подарками. Фрося уже сидела за столом, готовая к атаке. Она окинула Виктора оценивающим взглядом, задержалась на дорогих часах, на качественных туфлях.
— Здрасьте, — буркнула она. — А это кто у нас? Очередной?
Виктор спокойно улыбнулся, глядя ей прямо в глаза.
— Добрый день. Меня зовут Виктор. Я будущий муж Ксении. А вы, должно быть, тетя Ефросинья? Ксюша много о вас рассказывала.
Фрося поперхнулась.
— Что рассказывала-то? Небось, гадости?
— Почему же? Рассказывала, что вы женщина трудолюбивая, всю жизнь работаете.
— Да, работаю! — подхватила Фрося. — Потому что на молодежь надежды нет. Вот сын мой…
— Странно, — перебил её Виктор, продолжая улыбаться, но глаза его стали холодными. — В вашем возрасте люди обычно отдыхают, путешествуют. Мои родители, например, сейчас в санатории. А вы всё работаете. Неужели дети не помогают?
В комнате повисла тишина. Нина испуганно смотрела на Виктора. Фрося покраснела.
— Помогают! Еще как помогают! Духовно!
— Духовно — это хорошо, — кивнул Виктор. — Но хлеб в магазине за молитвы не купишь. Знаете, Ефросинья, мне кажется, вы просто очень добрый человек. Позволяете на себе ехать. Но это ваш выбор. А вот Ксению я в обиду не дам. И обсуждать её при посторонних тоже не позволю.
Фрося открыла рот, чтобы выдать привычную порцию яда, но посмотрела на Виктора и осеклась. От него исходила такая сила и уверенность, что её базарная хабалистость разбивалась об эту скалу, как волна о бетон.
— Садитесь к столу, — тихо сказала Нина.
Весь вечер Фрося молчала. Она ела салат, злобно зыркала на Виктора, но не произнесла ни слова критики.
А через месяц в городке разразился скандал. Сын Фроси, тот самый, которого она боготворила, заявил, что они с женой и детьми переезжают на юг, в общину. И что им нужны деньги на дом.
— Мама, продавай квартиру, — сказал он. — Переедешь к нам, будем жить все вместе, на природе.
Фрося, ослепленная любовью, продала свою огромную, полную хрусталя квартиру. Отдала деньги сыну. Они уехали. Фрося должна была поехать следом через неделю, закончив дела на работе.
Когда она приехала по адресу, который дал сын, то обнаружила там недостроенный барак.
— Жить будем здесь, в смирении, — сказала сноха Лена, встречая свекровь на пороге. — Только, мама, у нас правило: кто не работает, тот не ест. И пенсию вашу будем в общий котел класть, на нужды общины.
А спать Фросе предложили на матрасе в углу, в одной комнате с тремя внучками.
— Как же так? — растерянно бормотала Фрося. — Я же квартиру продала… Я же вам всё отдала…
— Бог велел делиться, — отрезал сын, не глядя матери в глаза.
Фрося выдержала месяц. Жизнь в «святости» оказалась адом. Грязь, тяжелая работа, никаких удобств, вечные проповеди и полное отсутствие уважения. Внучки, которых она так любила, смеялись над ней, называли «старой каргой» и воровали у неё мелочь.
Она вернулась в родной город. Без квартиры, без денег, с одним чемоданом. Идти ей было некуда.
Она пришла к Нине.
— Пусти, сестра, — плакала Фрося, сидя на той самой кухне, где когда-то поучала жизни. Сейчас она выглядела жалко: ссутулившаяся, в старом плаще. — Обманули они меня. Обобрали до нитки.
Нина, конечно, пустила. Она не могла иначе.
Ксения узнала об этом, когда приехала навестить маму вместе с Виктором. Они только что вернулись из отпуска, загорелые, счастливые. Ксения была беременна, животик уже был заметен.
Фрося сидела в гостиной, на диване, где ей постелила мама. Увидев племянницу, она вжалась в подушки.
— Здравствуй, тетя Фрося, — спокойно сказала Ксения.
— Здравствуй, Ксюша, — голос тетки дрожал. — Ты уж прости меня, старую дуру. Я ж не со зла… Я ж думала…
— Я знаю, — прервала её Ксения. — Не надо оправдываться.
Ксения прошла на кухню и начала выкладывать продукты из пакетов: красную рыбу, фрукты, хороший сыр, сладости для мамы. Настоящие, дорогие конфеты, а не каменный ирис.
— Мам, мы решили, — сказала Ксения громко, чтобы слышно было и в комнате. — Мы купим тебе путевку в санаторий. Тебе нужно здоровье поправить.
— Ой, доченька, дорого же… — начала Нина.
— Для нас не дорого. Мы можем себе позволить позаботиться о маме.
Фрося в комнате тихо плакала. Она понимала, что останется здесь на птичьих правах, в квартире сестры, которую всю жизнь считала неудачницей. Она будет зависеть от милости той самой «бедноты», которую презирала. И никто — ни любимый сын, ни «святая» сноха, ни подруги, которым она хвасталась — не придет ей на помощь.
Виктор заглянул в комнату.
— Ефросинья Ивановна, — сказал он строго, но без злобы. — Живите пока здесь. Нина Васильевна не против. Но одно условие: никакого командирского тона. И никаких сплетен про Ксению. Услышу хоть слово — будете жить в общежитии. Я договорюсь. Вы меня поняли?
Фрося часто закивала, вытирая нос платком.
— Поняла, Витенька, поняла. Дай вам бог здоровья.
Ксения вышла из кухни, обняла мужа и положила голову ему на плечо. Она больше не чувствовала ни обиды, ни злости. Только спокойствие. Она победила. Не криками и скандалами, а тем, что стала счастливой вопреки всему.
— Поедем домой? — спросила она.
— Поедем, — улыбнулся Виктор. — У нас еще детскую доделывать надо…
