Нина стояла у окна и смотрела, как свекровь запихивает в багажник свою старенькую дорожную сумку. Снаружи это выглядело как обычные сборы, но для Нины почти как долгожданная передышка. Полина Степановна, женщина строгая, хозяйственная и уверенная, что в доме всё держится исключительно на её плечах, наконец-то уезжала к сестре на месяц. А может, и больше, если жених, найденный племянницей, ей понравится.
— С квартирой, представляешь? — сказала она ещё утром, гордо поджав губы. — Мужик надёжный. Может, и задержусь там. Чего мне тут сидеть?
Нина только улыбнулась, а внутри у неё расцветало тихое, осторожное счастье. Тридцать дней без постоянных замечаний. Тридцать дней без фраз: «Ты неправильно режешь», «Я сама приготовлю», «Мужика надо кормить, а не мучить этим». Тридцать дней, когда можно подышать.
Когда машина свекрови скрылась за поворотом, Нина вернулась в дом и просто села на табурет и выпила чай без оглядки.
Она не собиралась устраивать революцию. Жила, как жила: готовила, убирала, но без фанатизма, не бегом, не под взглядом строгих глаз. Иногда позволяла себе оставить тарелку в раковине до вечера, если устала. Иногда жарила картошку, Толик любил, но мама мужа считала это «пустой едой». Но и пусть.
Толик поначалу даже не замечал перемен. Но спустя неделю начал ворчать.
— Что-то у нас беспорядок стал… — произнёс он однажды, морща лоб. — Мама всегда к обеду всё перемоет. И готовка какая-то… ну… простая.
Нина тогда только плечами пожала, но внутри кольнуло. Простая. Значит, её еда не еда. Её порядок не порядок.
А однажды, когда она решила наконец заняться спальней и вытереть пыль на шкафу, услышала голоса. Муж говорил кому-то по телефону. Голос у него был мягче, чем с ней.
— Ма, ну когда ты вернёшься? — спросил почти жалобно. — Я скучаю. Эти пельмени твои… котлетки… Жаркое твоё никто так не сделает.
У Нины перехватило дыхание. Ей стало холодно.
Она медленно открыла дверь.
— А ты не думал, — сказала она тихо, но голос сорвался на крик, — что жене нужно помогать?! Тогда и «котлетки» будут! Или ты ждёшь, что я, как твоя мать, буду пахать одна?!
Толик вскочил, отмахнулся, будто от назойливой мухи.
— Да при чём тут это? Мама всегда сама управлялась. И ничего! Ни от отца помощи не требовала, ни от меня, — гордо проговорил он. — Женщина — хозяйка, так заведено испокон века.
— У кого заведено? У вашей семьи? — Нина с трудом удерживалась, чтобы не швырнуть в него тряпку. — Одно дело — помогать, другое — жить как на курорте!
Ссора затянулась, гремела обидами и упрёками, но так и не до ничего не договорились. Толик закрылся, ушёл в телевизор, а Нина почувствовала себя совершенно одинокой в своём собственном доме.
И будто назло, на следующий день Полина Степановна позвонила:
— Мы завтра приедем, Ниночка! Встречайте нас! И… — она сделала торжественную паузу. — Я не одна возвращаюсь. Леонид со мной. Мы решили, что будем жить вместе.
У Нины перехватило дыхание. Жить… здесь? Но сказать она ничего не успела, свекровь уже говорила дальше:
— Комнат много, места всем хватит. Не волнуйся, устроимся. —И отключилась.
Нина опустила телефон на стол. Дом показался ей вдруг маленьким и холодным
Леонид оказался полноватым, медлительным мужчиной лет семидесяти, с мягким взглядом и едва уловимой неуверенностью в движениях. Когда он переступил порог дома, Нина сразу поняла: этот человек привык жить по строго установленному распорядку. У него был свой режим, свои вкусы, свои правила и, судя по сияющему лицу Полины Степановны, ей это казалось идеалом.
— Леонид Николаевич у нас человек больной, — сразу же объявила свекровь, сняв пальто и вешая его с подобострастной осторожностью. — Передвигается понемножку, питается по диете. Так что будем готовить всё нужное.
Толик, который так соскучился по маминой кухне, теперь стоял, растерянно почесывая затылок.
— А… какая у него диета?
— Правильная! — отрезала мать. — Каши, супчики-пюре, запеканочки. И никаких этих ваших жирностей!
Нина тут же уловила: «ваших»… это снова про неё. Леонид, словно почувствовав напряжение, виновато улыбнулся.
— Я непривередливый. Что дадут, то и съем. Только вот жареное мне нельзя… И острое нельзя… И солёное тоже не очень… С желудком у меня проблемы…
Толик, выслушав этот перечень запретов, медленно вытянул губы.
— То есть… котлет не будет? — спросил он так, словно ему сообщили о конце света.
Полина Степановна всплеснула руками:
— Толик! Ты взрослый мужчина! Котлеты пожарить не проблема! Хочешь мясо, сам себе готовь! Леониду надо поддерживать здоровье. —И всё. С этого дня кухня перестала быть Нининой территорией.
Каждое утро свекровь вставала раньше всех, громыхала кастрюлями, перемешивала каши, что-то запекала, томила. Запахи были далёки от тех, что любил Толик. Да и привычный порядок в доме изменился: вещи Леонида стали появляться в прихожей, в ванной, на кухне. Он будто занимал собой пространство, и пусть делал это тихо, но неумолимо.
Толик стал ходить мрачнее тучи. На работе задерживался дольше, а дома первым делом открывал холодильник, надеясь увидеть там хоть кусок вчерашнего мяса. В холодильнике же царствовали контейнеры с «диетическим питанием».
— Нина, а что у нас поужинать? — спрашивал он осторожно, как будто боялся услышать ответ.
Нина уже не удивлялась.
— Каша гречневая и запеканка творожная. Мама сказала, что сегодня Леониду нельзя тяжёлое.
— Так это ж ему нельзя! — вскипал Толик. — Я-то при чём?!
— А кто тебе мешает приготовить себе мясо? — терпеливо спрашивала она.
Толик только отмахивался:
— Это всё ерунда. Мама раньше готовила мне мясо и Леониду бы приготовила, если б можно было.
Полина Степановна тем временем полностью увлеклась ролью хозяйки и заботливой женщины. Она ходила за Леонидом, словно за ребёнком: надевала ему тапки, поправляла шарф, усаживала на диван, приносила чай.
— Это судьба! — говорила она всем, кто заходил к ним в гости. — В мои годы… встретить близкого человека!
Нину эти слова резали, будто ножом. Судьба судьбой, но жить становилось невыносимо. Куда бы она ни пошла, везде сталкивалась с напоминанием, что в доме теперь новый центр вселенной: Леонид и его питание.
И однажды вечером, когда Толик, вернулся домой настолько уставший, что сел и сказал: «Нин, я хочу жареной картошки… хотя бы картошки», — Полина Степановна вспыхнула:
— Жареное? В моём доме?!
Толик посмотрел на неё так, как будто впервые в жизни не узнал собственную мать.
Первые недели после возвращения свекрови дом будто перестроили под нового хозяина. Леонид ходил тихо, осторожно, словно боялся случайно наступить не на то место, но при этом его присутствие ощущалось в каждом углу.
Он был не злым и не требовательным, просто старым человеком со своими привычками. Но именно это делало всё хуже: невозможно было злиться на него открыто. Злись — не злись, а виноватой всё равно будешь ты.
Полина Степановна же словно помолодела. Она суетилась, хлопотала, улыбалась своей новой заботливой улыбкой, которую раньше Толик и близко не видел. Теперь каждый её жест был направлен на Леонида: подать подушку, укрыть пледом, спросить, как самочувствие.
Толик наблюдал это всё с растущим раздражением.
— Ма, — как-то вечером он осторожно начал. — А я?
Свекровь даже не поняла:
— Что… ты?
— Я… тоже… жить здесь хочу нормально. Картошку жареную, мясо… ну… привычную еду есть.
Полина Степановна мгновенно превратилась из ласковой женщины в строгую мать:
— Толик, ты взрослый! Хочешь, говорила же, готовь! У меня теперь заботы другие. У Лени давление вчера поднялось! Я еле сбила его.
Толик открыл рот, но ничего не сказал. только хлопнул дверцей холодильника.
Нина всё это время старалась держаться в стороне. Но стоило ей войти на кухню, как свекровь появлялась следом.
— Ниночка, не надо жарить! Запах Леониду вреден.
— Ниночка, ты сильно солишь.
— Ниночка, лучше я приготовлю.
Кухня стала запретной зоной. А в доме, где кухня — сердце всего, это означало только одно: ты чужая.
Однажды Нина решилась приготовить Толикам маленькую радость. Купила свежего фарша, тихонько зашла на кухню, пока Леонид спал, и начала лепить котлеты.
Пахло чесноком, луком, домашней едой. Толик зашёл, вдохнул запах и буквально просиял:
— Господи… котлеты… Нинка, ты волшебница…
Но в этот момент на кухню вплыла Полина Степановна. Она не шла, она двигалась, как локомотив с паром из ушей.
— Что здесь происходит?! —Её взгляд упал на сковороду, на котлеты. На Толика, который стоял уже с тарелкой в руках.
— Я же сказала: жареное нельзя! Лене вредно!
— Ма, — попытался мягко сказать Толик. — Ему вредно. Я-то тут при чём?..
— Ты — эгоист! — прозвенело в ответ. — Как ты можешь думать только о себе?! Леониду тяжело! У него сердце! Желудок! А ты… котлеты…
Она всхлипнула, взяла себя за грудь, опустилась на стул. Толик от удивления выронил тарелку. Нина стояла, как вкопанная, не понимая, как обычные котлеты превратились в трагедию масштаба семейного кризиса.
Леонид, привлечённый шумом, показался в проёме:
— Полина… что случилось?
Свекровь с трагическим видом прижалась к его груди:
— Они меня не понимают… Никто не понимает…
Леонид виновато посмотрел на Нину и Толика:
— Если… если я мешаю… я могу уйти в комнату… или уехать.
Но Полина Степановна тут же вспыхнула:
— Никуда ты не уйдёшь и не уедешь! Это наш дом! Наш! И мы здесь хозяева!
Слово «мы» прозвучало как удар. Толик вздрогнул. Нина почувствовала, будто под ногами качнулся пол.
После этого в доме установился ледяной мир. Толик почти не разговаривал с матерью.
Свекровь с Ниной. Леонид старался всех умиротворить, но от его попыток становилось только напряжённее.
А вечером, когда Толик пришёл с работы, Нина услышала, как он тихо сказал:
— Нинка… а может… снять квартиру? Уйти отсюда. Я… я больше так не могу.
Она посмотрела на него и увидела в его глазах не раздражение, а смятение. И просьбу о помощи.
Нина медленно подошла, взяла его за руку.
— Давай уйдём, Толик. Пока мы окончательно не с ума сошли.
Решение они приняли почти мгновенно, но осуществление заняло две трудные, нервные недели. Снимать жильё, значит, тянуть всё самим. Заработок Толика был средним, Нинина работа приносила немного. Но каждый раз, когда дома начиналась новая сцена из-за кухни или запаха жареного лука, Толик только крепче сжимал кулаки.
— Лучше жить в коробке, чем так, — повторял он глухо.
Полина Степановна же, когда узнала об их намерении, подняла бурю.
— Как это уезжать?! — она не просто кричала, она почти рыдала. — То есть я всю жизнь вкалывала, растила тебя, а ты теперь бросаешь меня?! Из-за какой-то… котлеты?!
Нина в этот момент молчала. Она уже поняла: говорить — только хуже себе сделать.
Толик пытался объяснить:
— Ма, мы же рядом будем жить. В гости ходить будем…
— Не нужны мне ваши приходы! — свекровь всплеснула руками. — Леонид… вот он рядом, он теперь моя семья! А вы… вы предатели!
Леонид стоял позади неё, растерянно глядя на пол.
— Полина… ну перестань… — робко говорил он. — Молодые хотят жить отдельно, это нормально…
Но Полина Степановна только вспыхнула ещё сильнее:
— А ты молчи! Ты ничего не понимаешь! Это мой сын!
Нина увидела, как Толик сжал зубы, но промолчал.
Съехали они тихо, почти украдкой. Толик попросил Нину собирать вещи утром, пока мать была на рынке с Леонидом. Всё, что принадлежало им, поместилось в несколько сумок и пару коробок.
Когда Толик последний раз прошёлся по комнатам, посмотрел на свой старый стол, кровать, шкаф, его лицо стало каменным.
— Вот так, значит… — тихо сказал он. Нина подошла, положила ему руку на плечо.
— Зато там мы будем жить по-своему, без чужих правил.
Он улыбнулся, но в глазах всё равно стоял страх. Всё-таки это был его дом. Здесь прошло его детство.
Когда они ехали на такси к новой квартире, маленькой, скромной, но их, Толик молчал. Только когда машина остановилась, он резко вздохнул:
— Нин… спасибо, что не бросила меня в этом дурдоме.
Она мягко улыбнулась:
— Мы семья, Толик. А семья — это когда двое держатся друг за друга, а не за чужую кастрюлю.
Первые дни в съёмной квартире прошли тихо, почти празднично. Нина готовила то, что хотела сама: жарила картошку, варила борщ, делала запеканку, но свою, с корочкой, густую, с ароматом ванили.
Толик ел с таким удовольствием, что казался ребёнком, которому впервые дали попробовать конфету.
— Нин… вот оно счастье, — говорил он, откусывая хрустящий кусочек котлеты. — Моё счастье… дома.
Трудности, конечно, были. Денег мало, мебели почти нет. Но вечерами они сидели на стареньком диванчике, пили чай из двух кружек и смотрели на маленькую, но чистую кухню, где пахло их едой, их жизнью.
А однажды вечером Толик, возвратившись с работы, сказал:
— Знаешь… я сегодня понял, что за эти годы был слишком… ну… как мама учила. Как будто всё мне должны. А надо было помогать. Надо было быть мужем, а не сыном при маме.
Нина тихо положила ладонь ему на плечо.
— Мы начнём всё заново, Толик, по-нашему.
А в старом доме тем временем хозяйничала Полина Степановна. Она ворчала, что «сын неблагодарный», что «Нинка увела», но в глубине души ей совсем не хотелось признавать очевидное: ей было удобно, что Толик жил под её крылом.
И Леонид заметил это раньше всех.
— Полина, — однажды сказал он, глядя на неё задумчиво. — А ты подумала… может, им правда так лучше?
Но свекровь только отмахнулась.
— Ерунда. Одумаются, вернутся.
Только она не знала, что дороги назад уже нет. Толик и Нина наконец нашли свой дом, пусть маленький, пусть съёмный, но дом, где никто не командует, где каждое блюдо пахнет свободой, а каждый вечер приносит тишину, а не скандалы.
