Лариса не ожидала увидеть своего бывшего мужа именно так и именно здесь. Рабочий день в детской поликлинике закончился поздно: пришлось задержаться, принять еще двух маленьких пациентов, у одного поднялась температура, у другого разболелся живот, и мать никак не могла успокоиться. Лариса вышла из здания уже под вечер, когда двор больницы заметно опустел. Ворота скрипнули, пропуская ее на улицу, и она машинально поправила сумку на плече, думая лишь о том, как бы поскорее добраться домой.
Она уже сделала несколько шагов по тротуару, когда услышала знакомый, неприятно хриплый голос:
— Лариса…
Она остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду. Медленно обернулась и на мгновение даже не поняла, кого видит перед собой. Мужчина сидел в инвалидной коляске, худой, осунувшийся, с небритым лицом и тяжелым взглядом. Только глаза выдали его сразу.
— Ну прости меня, — продолжил он, заметив, что она смотрит. — Да, дурак я был. Как хочешь, так и называй.
Лариса побледнела. Лицо словно застыло, черты заострились.
— Семёнов, не дави на жалость, — сказала она ровно, почти холодно. — Проваливай. Видеть тебя не могу.
Она обошла коляску, стараясь не смотреть на него, и свернула к остановке. Сердце стучало глухо, в ушах шумело. Два года прошло после развода, а он вдруг снова возник в ее жизни, да еще таким образом.
Развод прошёл тихо, почти формально. Дележа имущества не было. Герман даже не приехал в суд, прислал согласие, заверенное у нотариуса. Тогда Лариса восприняла это как облегчение: не надо было объяснять, доказывать, смотреть ему в глаза. Она просто закрыла одну страницу своей жизни и начала жить дальше, как умела.
Теперь же прошлое настигло ее у ворот больницы.
До остановки она дошла автоматически, не помня дороги. В автобусе стояла, держась за поручень, не замечая ни людей вокруг, ни того, как медленно тянется путь. Когда наконец вышла и поднялась к своему дому, ноги дрожали так, что пришлось остановиться у подъезда, сделать несколько глубоких вдохов.
Квартира встретила привычной тишиной. Из кухни доносился запах подогретого супа, сын, как всегда, разогрел себе ужин сам. Лариса сняла обувь, повесила пальто, прошла в комнату и только тогда увидела его.
Санек сидел за столом, склонившись над тетрадью. Услышав шаги, он поднял голову.
— Мам, ты пришла? — спросил он и улыбнулся.
И в этот момент у Ларисы потемнело в глазах. Лицо сына, с возрастом вытянувшееся, уже не оставляло сомнений: те же черты, тот же разрез глаз, та же линия губ. Копия отца, будто время специально подчёркивало это сходство, не щадя ее.
— Саш, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Мне надо немного полежать. Устала сегодня.
— Хорошо, мам, — спокойно ответил сын. — Я уроки почти доделал.
Она погладила его по голове и ушла в свою комнату, прикрыв за собой дверь. Лариса села на край кровати, сняла часы, положила их на тумбочку. Тишина давила. За стеной сын что-то перелистывал, скрипел стул.
Она легла, уставившись в потолок, и попыталась думать о завтрашнем дне, о пациентах, о расписании. Но перед глазами снова возникло лицо Германа, потускневшее, чужое, и коляска, скрипнувшая на асфальте больничного двора.
Но ушла Лариса не отдыхать и не лежать. Стоило ей закрыть дверь своей комнаты, как воспоминания, долго и терпеливо ожидавшие своего часа, разом поднялись и затуманили ей голову.
Она заканчивала ординатуру, когда познакомилась с Германом Семёновым. Тогда ей казалось, что жизнь наконец складывается правильно. Он появился в ее жизни неожиданно, но уверенно, будто заранее знал, что рано или поздно должен был войти в нее. Герман работал в фирме своего отца, ездил на дорогой машине, носил хорошие костюмы, но при этом не был высокомерным. Он умел слушать, задавал вопросы, интересовался ее дежурствами, пациентами, учебой. После смены мог ждать ее у входа в больницу, терпеливо стоял с букетом, пока она переодевалась.
Он ухаживал красиво и настойчиво. Цветы появлялись без повода, в записках всегда были простые, но теплые слова. Лариса, привыкшая к напряженной учебе и постоянной ответственности, быстро привязалась к этой заботе. Да и чего таить: она влюбилась в него без памяти.
Осенью они поженились. Свадьба была такой, какой она и представить себе раньше не могла. Большой ресторан, множество гостей, дорогие подарки. Отец Германа, солидный, уверенный в себе мужчина, принимал поздравления, как будто женил не сына, а заключал выгодную сделку. Ларису это тогда не смущало. Она чувствовала себя защищенной и нужной.
После свадьбы она устроилась детским врачом в городскую поликлинику. Работа была тяжелой, но знакомой. Она быстро вошла в коллектив, взяла участок, привыкла к постоянному потоку пациентов. Герман поддерживал ее, говорил, что она занимается важным делом, что дети — это особая ответственность.
Тянуть с беременностью они не стали. Лариса и сама не хотела откладывать, да и Герман часто говорил, что в доме должен быть ребенок. Уже через полтора года после свадьбы у них родился сын. Маленький, крикливый, с темными волосами и серьезным взглядом. Лариса помнила, как впервые взяла его на руки и подумала, что теперь у нее есть то, ради чего стоит терпеть усталость и бессонные ночи.
Первые годы шли спокойно. Герман много работал, она тоже. Свекор помогал деньгами, иногда приезжал в гости, интересовался внуком. Лариса старалась быть хорошей женой и матерью, успевать все и сразу.
Но когда Саше исполнилось три года, начались проблемы. Сначала у мальчика появились слабость, одышка, потом начались обследования, консультации. Диагноз прозвучал резко и безжалостно: порок сердца. Нужна была срочная операция.
Можно было ждать квоту, можно было надеяться на очередь, но Лариса не могла себе этого позволить. Каждый день ожидания казался ей потерянным временем. Ей казалось, что сын угасает, что промедление опасно.
К тому времени свекор умер. Фирма, державшаяся в основном на его связях и опыте, быстро начала разваливаться. Деньги таяли. А операция требовала крупной суммы.
Лариса взяла подработку в стационаре. Днем она принимала детей в поликлинике, ночью дежурила в отделении. Спала урывками, часто прямо на стуле, закутавшись в халат. Герман устроился водителем по грузоперевозкам. Сначала ездил по области, потом начал брать рейсы по всей стране. Домой он стал приезжать редко, иногда всего на день-два.
Тогда им казалось, что это временно. Что стоит только собрать нужную сумму, и все наладится. Они почти не виделись, но разговаривали по телефону, обсуждали счета, лекарства, обследования. Лариса жила между больницей и домом, между дежурствами и поездками к кардиологу.
Она почти не замечала, как изменилась их жизнь. Не было времени на разговоры, на сомнения, на вопросы. Была цель: спасти сына. И ради этого она была готова работать без выходных.
Прошлое, еще недавно казавшееся далеким и завершенным, теперь всплывало перед ней с пугающей ясностью. Лариса лежала, глядя в потолок, и понимала, что именно тогда, в те годы бесконечной усталости и борьбы, началось то, к чему она так и не была готова.
Ларисе в те годы просто некогда было замечать какие-то изменения в муже. Вся ее жизнь была расписана по минутам. Утром — поликлиника, бесконечные приемы, плачущие дети, обеспокоенные родители. Вечером… дорога домой, наспех поесть, проверить, как чувствует себя сын, и снова собираться на ночное дежурство. Иногда она возвращалась под утро, когда город только начинал просыпаться.
Санек в основном был с ее матерью. Та забирала его к себе или приезжала к ним, оставалась на несколько дней. Лариса была благодарна ей за помощь, но даже поговорить толком не успевала. Она лишь спрашивала, как сын ел, спал, не жаловался ли на сердце. Мать отвечала коротко, понимая, что у дочери нет ни сил, ни времени на длинные разговоры.
Герман все реже появлялся дома. Его рейсы становились длиннее, расстояния — больше. Он звонил из разных городов, иногда поздно ночью, иногда на ходу. Говорил, что устал, что дороги тяжелые, что заказов много. Деньги переводил на карту регулярно, без задержек. Лариса видела поступления, сверяла суммы, откладывала каждую возможную копейку.
Ей и в голову не приходило сомневаться. Она думала, что он, как и она, работает без выходных, изматывает себя ради сына. У нее не оставалось ни желания, ни сил что-то анализировать. Любые мысли, не связанные с лечением Саши, казались лишними и даже опасными.
Через полгода они собрали нужную сумму. Операцию сыну сделали в крупной клинике. Лариса помнила тот день до мелочей: холодный коридор, запах антисептика, часы ожидания, когда время тянулось мучительно долго. Когда кардиолог вышел и сказал, что все прошло успешно и они успели вовремя, Лариса заплакала кивнула. Сил радоваться у нее не было.
Период восстановления был непростым, но Саша постепенно пошел на поправку. Он стал активнее, начал бегать, смеяться, перестал задыхаться. Врачи говорили, что прогноз хороший, что при соблюдении рекомендаций он будет жить обычной жизнью.
Казалось, самое страшное позади. Но Лариса уже настолько втянулась в этот ритм, что не захотела резко останавливаться. Она продолжала работать в том же режиме, брала дежурства, подмены, дополнительные смены. Деньги лишними не были, да и привычка постоянно быть в работе стала для нее чем-то естественным.
Саша рос здоровым ребенком. К школе он не отличался от других детей, бегал во дворе, ходил на секции. Лариса все реже вспоминала те месяцы ожидания и страха, стараясь не возвращаться к ним мысленно.
Но именно тогда, когда ей показалось, что жизнь постепенно входит в спокойное русло, она узнала о любовнице мужа. Это произошло случайно, из обрывка разговора, услышанного от знакомой, из несостыковок в его рассказах. Выяснилось, что в соседнем городе у Германа была женщина, с которой он жил, когда приезжал туда по работе.
Саше тогда было всего пять лет. Лариса не устраивала сцен, не звонила и не требовала объяснений. Она долго проверяла факты, надеялась, что ошиблась. Но сомнений не осталось.
Что она пережила в те дни, Ларисе трудно было передать словами. Внутренне она все еще не была уверена, что сын окончательно здоров, что болезнь не вернется. Мысли о разводе, о скандалах казались ей опасными и несвоевременными. Она не хотела рушить и без того хрупкое равновесие.
Так прошло десять лет. Десять лет, в течение которых она жила словно между двумя состояниями. Формально она была замужем, но по сути оставалась одна. Герман приезжал редко, все чаще задерживался в рейсах, все реже звонил. Они почти не разговаривали, ограничиваясь короткими фразами о делах и деньгах.
И вдруг ей пришла повестка в суд. Герман подал на развод. Это произошло неожиданно и буднично, без объяснений и разговоров. Тогда, два года назад, Лариса даже не подумала о том, что ее жизнь можно изменить. Развод… так развод. Она не возражала.
Она была благодарна ему только за одно: он не потребовал свою долю в квартире. Сказал, что это будет в счет алиментов. Лариса приняла это молча, не споря. Тогда ей казалось, что этим все и закончится.
Утром Лариса спешила на работу. Ночь выдалась беспокойной, спала она плохо, встала чуть позже. Саша еще собирался в школу, на кухне тихо звякала посуда. Лариса выпила чай наспех, проверила, все ли у сына готово, и, не задерживаясь, вышла из квартиры.
К больнице она подошла за несколько минут до начала приема. Двор был почти пустой, дежурная медсестра курила у входа, кто-то торопливо проходил к приемному покою. Лариса уже направилась к воротам, когда увидела знакомую фигуру.
Герман снова ждал ее. Он сидел в той же инвалидной коляске, в том же месте, словно никуда и не уезжал с прошлого вечера.
— Ларис, — сказал он, заметив ее. — Ты же видела, что я инвалид. Я в аварию попал, позвоночник повредил.
Она остановилась, но подходить не стала.
— Меня Галька выгнала, — продолжил он. — Сказала, что я ей не нужен такой. А с тобой-то мы любили друг друга.
Лариса резко ответила, почти крикнула, чтобы он оставил ее в покое. Но Герман не замолчал. Он говорил громче, цепляясь за каждое слово, словно боялся, что его не услышат.
— Ты же врач. Посмотри, в каком я состоянии. Мне помощь нужна. Я хочу жить с тобой и с сыном. С Галькой у меня детей не было, а тут сын есть.
— Заткнись, — сказала Лариса. — И убирайся отсюда.
Она стояла прямо, не опуская глаз. Да, она была врачом. Но она была и женщиной, которую променяли на другую в тот момент, когда ей было тяжелее всего. Когда она боролась за здоровье сына, не спала ночами и работала без выходных.
В этот момент рядом остановилась машина. Из нее вышел мужчина средних лет и, оглядев происходящее, обратился к Ларисе:
— Вы же врач. Перед вами инвалид, а вы отказываете ему в помощи. Так нельзя.
Лариса повернулась к нему резко.
— А вы не лезьте в чужие дела, — сказала она громко. — Даже если меня лишат лицензии, я никогда его не прощу.
Мужчина смутился, покраснел, посмотрел на Германа внимательнее.
— Это ваш бывший? — спросил он уже тише.
— Да, — ответила Лариса.
— Тогда простите, — сказал он. — Понимаю.
Он сел в машину и уехал. Лариса посмотрела на часы, она уже опаздывала. Развернулась и пошла к воротам, но, проходя мимо, все же остановилась и бросила через плечо:
— К сыну тоже не подходи. Или я расскажу, что ты его бросил больного.
Герман ничего не ответил. Лариса больше не обернулась. Она вошла в здание больницы, ощущая лишь одно: что этот разговор для нее окончен, и возвращаться к нему она не собирается.
