Декабрь в этом году оказался особенно холодным. Казалось, мороз впивался в кожу острыми иглами, а ветер, налетая порывами, безжалостно хлестал по лицу, пробирая до костей. Наталья ускорила шаг, кутаясь в густой серый шарф, подняла воротник пуховика почти до глаз, но это было слабым утешением. Рабочий день вымотал её, хотелось лишь одного: добраться до теплой квартиры, закрыться от всех забот и согреть ладони чашкой горячего чая.
Она почти добежала до автобусной остановки, когда боковым зрением уловила странную деталь: на лавочке, прямо под фонарём, сидела молодая девушка. Пуховик её был застёгнут до подбородка, капюшон надвинут на голову, а плечи мелко дрожали то ли от холода, то ли от сдерживаемых рыданий. Наталья замедлила шаг. Сначала подумала пройти мимо, ну мало ли кто и по какой причине плачет. Но что–то кольнуло внутри: может возраст, может собственная материнская натура, может просто усталая совесть не позволила оставаться равнодушной.
Она подошла ближе.
— Девочка, ты чего тут, — мягко спросила Наталья, стараясь не напугать. — На такой стуже сидеть… Ты замёрзла.
Девушка подняла на неё покрасневшие, полные слёз глаза. Она пыталась ответить, но губы дрожали, и звук получился хриплым.
— Всё… нормально.
— Ничего у тебя не нормально, — спокойно, почти строго сказала Наталья, присаживаясь рядом. — Ты дрожишь вся. Послушай, тебе чего? Денег на проезд нет? Далеко живешь? Скажи, я помогу.
Она уже полезла в карман за сдачей, у неё оставались несколько монет после магазина, вполне хватило бы на автобус. Но девушка качнула головой.
— Мне… некуда ехать, — выговорила она чуть яснее. — Просто… некуда.
Наталья нахмурилась.
— Как это некуда? Ты что, не местная?
— Нет… никого тут нет знакомых. — Девушка опустила взгляд и снова всхлипнула. — И вообще… я не знаю, что теперь делать.
— Ладно, — Наталья вздохнула. — Давай по порядку. Как тебя зовут?
— Люба.
— Очень хорошо, Люба. А как ты оказалась одна в чужом городе, да ещё в такую погоду?
Вопрос был задан мягко, но настойчиво. Девушка будто долго собиралась с духом, а потом всё же тихо произнесла:
— Я познакомилась с парнем… в соцсетях. Больше года переписывались. Он… звал меня в гости. Серьёзно вроде говорил. Снимки присылал, голосовые… Мы всё обсуждали. Он дал адрес. Я приехала. А дверь открыла женщина… и сказала, что она его жена.
У Натальи по спине пробежали холодные мурашки.
— Вот так, значит… — тихо сказала она.
Люба снова закрыла лицо ладонями, плечи затряслись.
— Я сама дура… сама виновата… — бормотала она сквозь всхлипы. — Я думала… ну… что всё получится. А теперь… куда мне? Где ночевать? Я никого не знаю.
Наталья смотрела на неё и понимала: бросить эту девочку здесь означало подписать ей приговор. Зимняя ночь, чужой город, ни денег, ни адреса, ни даже понимания, где она находится.
Она вздохнула, ощутив неприятное, но чёткое чувство: так бывает только тогда, когда судьба вдруг заносит в твою жизнь чужую беду, и ты либо отступишь, либо возьмёшь на себя.
— Вставай, — сказала Наталья решительно. — Пойдём ко мне. Погреешься, поешь. Утром решим, что делать дальше.
Люба удивлённо подняла глаза, будто не веря в такие простые слова.
— Вы правда?.. Можно?..
— Можно. Пошли, — Наталья улыбнулась, взяла её под руку. — Не оставлю же я тебя на остановке, не волнуйся.
Они двинулись к дому. Город был угрюм, окутан снеговыми хлопьями и сизым вечерним холодом, но внутри Натальи уже разгоралась странная тревога.
Дверь квартиры закрылась за ними мягким щелчком, и Наталья сразу ощутила, как тепло домашнего уюта накрыло обеих. В прихожей пахло сушёными травами, она ещё утром заваривала мяту с чабрецом. На полу стоял аккуратная полочка для обуви, на вешалке — куртка Михаила, оставленная перед его отъездом, и пуховички детей, которые возвращались домой теперь только по праздникам.
— Раздевайся, Люба, — сказала Наталья, помогая ей снять холодный пуховик. — Ты словно ледышка. Проходи на кухню, я сейчас чай поставлю.
Девушка кивнула, всё ещё растерянная. Неловко переступила порог кухни и присела на краешек стула, скрестив руки на груди, будто пытаясь удержать внутри остатки хрупкой уверенности.
Наталья включила плиту, поставила чайник и с привычной сноровкой достала из холодильника сосиски, приготовленный с утра рис, было удобно разогреть. В такие моменты она чувствовала себя матерью сразу для всех на свете: накормить, согреть, успокоить.
— У меня дети в столице учатся, — проговорила она, чтобы разрядить напряжение. — Сын на третьем курсе, дочка на первом. Так что никого не стеснишь. Мишка, муж мой, сейчас тоже в командировке. Одной скучно, если честно, одной.
Люба чуть улыбнулась.
— Спасибо вам… правда. Я… не думала, что кто-то вообще остановится.
— Да ладно тебе, — отмахнулась Наталья. — На моём месте любая бы женщина… ну, почти любая.
Чайник уже закипал. Наталья разложила сосиски с рисом, налила густую горчицу в маленькую мисочку и поставила всё перед Любой. Та, увидев еду, будто на секунду забыла, как дышать, в глазах её мелькнуло чувство, знакомое всем детям, которые рано научились быть самостоятельными: благодарность, смешанная с осторожностью.
— Ешь. Потом расскажешь всё спокойно, — сказала Наталья.
Девушка послушно кивнула и принялась за еду. Она ела быстро, но не жадно, скорее как человек, которому давно не доводилось чувствовать себя в безопасности.
— Ты вроде говорила, что сама из Рязани? — мягко спросила Наталья, наливая чай.
— Да. Там… у меня квартира есть. От государства, как детдомовской.
У Натальи на мгновение дрогнула рука. Но она тут же взяла себя в руки, сделала вид, что ничего особенного не услышала.
— Значит… в детдоме росла?
— Угу. — Люба отложила вилку. — Но мне повезло, воспитательница, Ирина Павловна, часто забирала меня к себе на выходные. Хотела даже оформить опеку, но что-то там не получилось… документы, разрешения… Я тогда маленькая была. Но она много мне помогала.
Наталья молчала, но мысли её вдруг пошли вразнобой, словно внутренние часы начали отсчитывать время назад. Детдом. Рязань. Квартира от государства. И эта девочка одна, беспомощная, заброшенная чужой ошибкой.
Она заставила себя оттолкнуть эти подозрения. Ну мало ли в мире совпадений? Мало ли девочек, выросших без родителей?
— Ничего, Люба, — сказала она тихо. — Завтра вызовем такси, отвезём тебя на вокзал. Поедешь домой. Всё устроится.
— Спасибо… — едва слышно ответила девушка.
Когда она поела, Наталья показала ей ванную: чистые полотенца лежали стопкой в шкафчике, на полочке покоился её любимый гель с запахом жасмина.
— Иди, помойся, согрейся. Был бы Миша дома, я бы уже обогреватель поставила, чтобы быстрее нагрел, — усмехнулась Наталья.
Люба снова благодарно кивнула и скрылась за дверью ванной.
Оставшись одна, Наталья, сама того не желая, поймала себя на том, что прислушивается к шуму воды. Она пыталась заняться делами: убрала со стола, проверила плиту, но мысли стучали в висках: детдомовская… Рязань… возраст…
Через несколько минут Люба вышла из ванной, закутавшись в Натальин махровый халат. Волосы её были ещё мокрые, а в ямочке на ключице блестела капелька воды. Наталья глянула на неё… и вдруг будто ударила молния.
На ключице, справа, темнело родимое пятно необычной формы, как маленькая перевёрнутая птица. Такое же… точь-в-точь… как у самой Натальи.
Её охватила дрожь, будто в квартире вдруг распахнули настежь окна.
Она даже шагнула назад, вцепившись пальцами в спинку стула.
— Наталья Ивановна? — удивлённо спросила Люба. — Что с вами?
Но голос её звучал будто издалека. Потому что вместе с этим родимым пятном, таким узнаваемым и невозможным, в Наташиной памяти уже начали подниматься события той давней, страшной, стыдной юности.
Наталья стояла, вцепившись в спинку стула, словно это был единственный предмет, удерживающий её в настоящем. В груди медленно поднималась тяжёлая волна, и с каждым мгновением она всё больше ощущала, как прошлое, тщательно спрятанное, давно забытое, оживает и снова тянет к себе.
Люба же, не понимая, что происходит, шагнула ближе.
— Вам плохо?
— Н-нет… я… всё в порядке, — выдавила Наталья, но голос её прозвучал так, будто она говорила не сама.
Она отвернулась и прошла к окну. За стеклом клубился снег, фонарь жёлтым пятном освещал дворы, а ветер трепал редкие ветки деревьев. Она смотрела туда, но видела совсем другое: старые стены рязанского общежития, коридор больницы, лица, которые давно должны быть забыты.
Родимое пятно… такое же… совершенно такое же.
Тело охватила дрожь. С близкого расстояния она слышала, как Люба переступает с ноги на ногу, неловко кутаясь в халат. Но Наталья пока не могла к ней повернуться. Перед глазами будто вспыхнула картина: она сама двадцатилетняя, ещё студентка, практикантка в Рязани, с наивной верой, что жизнь, в которую она только входит, щедра и добра.
Так она думала ровно до того дня, пока не встретила Жорку, молодого парня с нагловатой улыбкой и пустыми обещаниями.
Он умел говорить красиво. Умел ухаживать. Умел заставать врасплох так, что дух захватывало. И она, простая провинциальная девчонка, поверила в эти обещания.
А потом практика закончилась. Она вернулась домой окрылённая, уверенная, что вот-вот всё устроится: и любовь, и будущая семья. Только Жорка перестал отвечать на звонки. Сначала были сообщения, что «занят», потом… «перезвоню», а потом и вовсе исчез. Она поехала к нему сама в ту самую пятиэтажку возле автовокзала. И услышала от соседки, что «Жора съехал месяц назад, даже не попрощался».
Через неделю узнала: она беременна. Наталья тогда ходила по своей комнате, не зная, за что ухватиться. Родители строгие, требовательные, они не примут такое. А в институт надо заканчивать. Она тогда верила, что рождение ребёнка — ярмо, которое навсегда разрушит её судьбу. И она приняла единственное решение, которое тогда казалось ей спасением. Родила девочку в роддоме в Рязани. И оставила.
Этот день она помнила с мучительной ясностью. Лицо медсестры, которая осуждающе цокала языком. Женщины в палате, которые шептались, не скрывая презрения. Крохотный свёрток, который унесли почти сразу после родов. И пустоту, в которую она упала, когда очнулась в своей палате без ребёнка.
Она просила только одного: не знать, куда девочку увезут. Она тогда сказала себе: забудь. Сотри это. Живи дальше.
И она забыла. Долго думала о том, что сделала глупость в юности, но потом работа, замужество, рождение детей. Михаил был добрым, надёжным. Появился сын. Потом дочь. И жизнь, словно зарастая новой травой, прикрыла то страшное пятно в её биографии.
Она никогда не думала, что судьба может так с ней сыграть.
— Наталья Ивановна… — робко позвала Люба.
Голос выдернул её из воспоминаний. Наталья обернулась.
Люба стояла посреди кухни, растерянная, чуть испуганная. И в чертах её лица Наталья вдруг увидела то, чего раньше не замечала: форму бровей, легкую асимметрию губ, знакомую линию висков. Как будто прошлое стояло перед ней.
— Скажи… — голос Натальи сорвался. — Когда ты… родилась?
Люба моргнула, не понимая серьёзности вопроса.
— Шестого июля… две тысячи второго.
Наталья закрыла глаза. Все звенья сошлись: дата, город и это проклятое родимое пятно.
— Ясно… — прошептала она, едва удерживаясь на ногах.
Ей хотелось броситься куда-нибудь, в другую комнату, подальше от обжигающей правды. Но Люба не отводила взгляд.
— Почему вы спрашиваете? — спросила девушка тихо.
И Наталья почувствовала, что ещё мгновение, и она либо рухнет на пол, либо скажет всё.
Она глубоко вдохнула.
— Потому что… — выговорила она, — я была когда-то в Рязани на практике. Тогда… когда ты… родилась.
Люба замерла. Вся её фигура будто напряглась.
А Наталья стояла перед ней с ощущением, что она открывает коробку, которую не должна была открывать никогда.
Утро наступило тяжёлое, тягучее, будто воздух в квартире стал густым и холодным одновременно. Наталья почти не спала. Она лежала, уткнувшись взглядом в потолок, и слушала, как за дверью комнаты ровно и негромко дышит Люба, та, которую она когда-то оставила, та, кто теперь неожиданно ворвалась в её жизнь, словно забытая тайна, поднявшаяся со дна памяти.
С первыми лучами серого зимнего света она встала, накинула халат и тихо пошла на кухню. Вода закипала, наполняя квартиру мягким шипением. На столе лежала тарелка с недоеденной вчерашней сосиской. И почему-то этот пустяк больно кольнул сердце, как будто чья-то чужая жизнь коснулась её слишком близко.
Она уже знала: сегодня Любе придётся сказать правду.
Люба вышла, когда чай уже был готов. Волосы у неё высохли и пушились на плечах, а в глазах стояла настороженность.
— Доброе утро, — произнесла она тихо.
— Доброе, — ответила Наталья, и голос её прозвучал глухо. — Сядь, Люба. Нам… нужно поговорить.
Девушка медленно опустилась на стул. Наталья смотрела на неё: как она сидит, как поправляет прядь за ухо, как слегка наклоняет голову — всё это казалось пугающе знакомым.
— Скажи мне… — начала Наталья, подбирая слова. — В детдоме тебе рассказывали хоть что-то о твоей матери? Хоть что-нибудь?
— Нет, — Люба покачала головой. — Там вообще ничего не знали. Я спрашивала… Они только сказали, что я отказница и всё.
Наташа закрыла глаза на мгновение. Слово отказница ударило, как пощечина.
— Я… — она пыталась говорить ровно, но голос дрогнул, — возможно… и есть она. Та женщина, которая… отказалась.
Люба не шелохнулась. Лицо её застыло, как будто она заранее ожидала любого поворота, кроме этого.
Наталья продолжила:
— Тогда я была очень молодая. Глупая и напуганная. Я боялась, что жизнь… — она вздохнула, опустив взгляд, — что жизнь рухнет, если я заберу ребенка. Боялась чужого осуждения. Боялась остаться одна. И я… — она с трудом подняла глаза, — я сделала страшную ошибку, от которой, наверное, не отмоюсь до конца своих дней.
Комната наполнилась тишиной. Даже ветер за окном будто стих, чтобы не мешать.
— Я хочу… — Наталья сказала это почти шёпотом, — сделать ДНК, если ты позволишь. И если всё подтвердится… я буду рядом. Если нужно… помогу деньгами, чем угодно. Ты только скажи. Я готова искупить…свою вину перед тобой.
Люба спокойно поднялась. Она стояла перед Натальей, и в её глазах не было слёз. Не было злости. Было что-то гораздо холоднее: глубокое понимание, за которым следовало ещё более глубокое решение.
— Не надо, — сказала она так тихо, будто боялась нарушить тишину. — Мне ничего от вас не нужно.
— Люба, подожди… — Наталья поднялась следом, руки дрожали. — Я понимаю, что это шок. Но я…
— Ничего вы не понимаете, — произнесла Люба ровно. — Я всю жизнь думала: может быть, где-то есть мама. Может, она ищет. Может, когда-нибудь я её найду. И знаете что? — она горько усмехнулась. — Я чувствовала, что однажды эта встреча произойдёт. Вот почему согласилась тогда поехать сюда к незнакомцу. Хотела перемен, хотела поверить, что мир всё-таки не такой жестокий.
Наталья сжала руки, будто пытаясь удержать что-то ускользающее.
— Прости меня…
— Это не мне вас нужно прощать, — сказала Люба. — Это у Господа надо просить прощения.
Она пошла в комнату, переоделась в свои вещи, аккуратно сложила халат на диван и молча направилась к выходу. Наталья шагнула за ней, но остановилась, она поняла: любое слово сейчас только оттолкнёт.
Люба обулась, застегнула молнию куртки и, не оборачиваясь, произнесла:
— Вы меня не хотели тогда. И не надо хотеть сейчас. Я… — голос дрогнул, едва заметно, — справлюсь сама, как всегда.
Дверь закрылась. Щёлкнула замочная скважина, и тишина разлилась по квартире неподъёмной тяжестью. Наталья стояла в коридоре растерянная и опустошённая.
Её руки опустились вдоль тела. Она сделала шаг к двери… но не решилась открыть.
Это была её расплата и рана, которая не затянется никогда.
